Глава 9. Коронованный криком

Утро началось с шагов и тихих голосов за дверью. Я сперва решила, что стражники вернулись — за новой порцией наказаний, но вместо железа и грубых рук в камеру вошла Селин. Она выглядела так, словно не спала всю ночь: лицо бледное, глаза покрасневшие, движения резкие и неловкие. За ней — двое слуг с факелами и лекарем. — Быстрее, — сказала она хрипло, будто боялась передумать. — Освободите их. Нас подняли, я едва стояла на ногах. Сайлас, шатаясь, ухмыльнулся лекарю: — Не трудитесь слишком, всё равно это ненадолго. Лекарь явно видел его не впервые, он ответил: — Я поставлю вас на ноги, юноша, будете как новый. Положите его на носилки, — скомандовал лекарь. Селин взяла меня под руку, губы её дрожали: — Идти сможешь? Я помогу, — она поддерживала меня с одной стороны, а служанка с другой. Спина отзывалась болью при каждом шаге. Принцесса провела нас в свои покои, комната была наполнена запахом лаванды и травяных масел, а в камине трещали дрова — слишком яркий контраст после сырости подземелья. Меня уложили прямо в её кровать, и чистые простыни обожгли кожу — слишком непривычно было чувствовать мягкость после холодного камня. Сайласа оставили на носилках у стены, лекарь склонился над ним, обрабатывая раны, и время от времени бросал на него строгие взгляды, будто проверяя, не сорвётся ли тот в очередную дерзость. Селин стояла рядом, теребя пальцами край рукава. Она смотрела на Сайласа, и в её взгляде смешивались вина и настороженность. Наконец, нарушив тишину, она спросила: — Вам… очень больно? Я заметила, как он приподнял бровь, словно вопрос его удивил. Несколько мгновений он молчал, будто взвешивая ответ, а потом сказал — осторожно, учтиво, но с той особой насмешкой, что всегда жила в его голосе: — Насколько позволяет ваше высочество. Он покосился на меня, уголок его губ дёрнулся в слабой усмешке, а потом снова посмотрел на принцессу. — Но раз уж я ещё дышу, значит, лекарь прав, буду «как новый». Не тревожьтесь, ваше высочество. Селин вздрогнула от его слов, словно в них прозвучал упрёк, и опустила взгляд. Сайлас сделал усилие, чтобы приподняться на локте, лекарь недовольно нахмурился, но не стал мешать. — Как бы там ни было, — сказал он тихо, глядя на Селин, — благодарю вас, ваше высочество. Если бы не вы, мы бы, пожалуй, до вечера не дотянули. Селин моргнула, словно слова застали её врасплох, она сжала руки, переплетая пальцы так крепко, что побелели костяшки. — Не благодарите, — выдохнула она. — Ренар не отдавал приказ о вашем освобождении, я пришла сама… Сайлас чуть склонил голову набок, его взгляд стал внимательным, почти проницательным. — Вы сделали это без его ведома? Она кивнула, и на её лице отразилась тревога, как у человека, шагнувшего туда, куда нельзя. — Если он узнает, — продолжила она едва слышно, — то наверняка будет зол, но я… я его будущая королева, я найду способ как выкрутиться, — она гордо подняла голову. Он смотрел на неё долго, и в этой паузе чувствовалась напряжённость, будто он искал, верить ли её словам, потом угол его губ чуть дрогнул. — Значит, у вас тоже течёт бунтарская кровь, — хрипло усмехнулся он, а затем, осознав, что ляпнул, тут же уткнулся лбом в пол. — Простите мою дерзость! Я слишком многое порой себе позволяю, принц наказывает меня заслуженно… Селин вздрогнула, будто слова задели её сильнее, чем он предполагал, но через несколько мгновений мы услышали её звонкий смех. Селин рассмеялась неожиданно легко, будто хотела разрядить тягостную атмосферу. — Поднимите голову, — сказала она мягко. — Я не Ренар, меня такими словами не обидеть, в них, по крайней мере, есть правда. Сайлас медленно поднял глаза, и в его взгляде на миг мелькнуло недоверие, словно он пытался убедиться, что она действительно не злится. — Дерзость не всегда зло, — добавила принцесса чуть тише. — Иногда она всего лишь признак того, что человек ещё живой. Она перевела взгляд на меня, на её лице появилось выражение, которое я видела раньше — смесь боли и раскаяния. — Тея… — её голос дрогнул. — Прости меня, то, что я сделала вчера… для меня самой это было не меньшее наказание, чем для тебя. Я каждую секунду слышала твой крик в своей голове даже после и… — она запнулась, едва не расплакавшись, но пересилила себя. — Я очень мучаюсь от того, что подняла на тебя руку. Я почувствовала, как сердце сжалось, в её словах было столько искренности, что мне хотелось верить… и всё же кровь на моей спине пульсировала, напоминая, что удары были настоящими. Сайлас улыбнулся, но не вмешался, давая нам возможность самим выдержать этот разговор. — Он заставил тебя, Селин, это не твоя вина… — я говорила это и не понимала, верю ли я сама в эти слова? А действительно, что случилось бы, если бы она возразила? Я смотрела на неё и понимала — она правда раскаивается. Но разве раскаяние может смыть боль? Хотела ли я простить её? Да, но вместе с этим во мне жила упрямая, горячая обида, она сидела глубже, чем я ожидала, и не давала словам прощения сорваться с губ. Я прикусила язык, если бы сейчас сказала всё, что чувствую, я не была бы милосердной — только грубой. Селин, будто почувствовав мою внутреннюю борьбу, отвела взгляд, её руки дрогнули, словно она хотела прикоснуться — но так и не решилась. — Мне пора, — сказала она тихо. — Сегодня вечером приём, гости съезжаются к празднику, я не могу отсутствовать. Её платье зашуршало, и шаги растворились за дверью. Комната опустела, я вздохнула так тяжело, будто сама держала весь её груз на плечах. — Она хоть попыталась, — негромко сказал Сайлас. — Но я видел, как это больно тебе давалось. Я не ответила, в груди клубком спутались усталость и горечь, сил больше не оставалось. Мы лежали, чувствуя, как гудят наши раны и молчание между нами не резало слух. Глаза закрывались сами собой, пусть снаружи мир готовился к празднику, нас накрывала другая реальность: простая, тихая, тёмная. Я уснула раньше, чем успела подумать, что будет дальше.

***

Селин всё время находила повод исчезнуть с приёма. Она возвращалась с подносом еды, со свежей водой, с повязками, с усталым, но заботливым взглядом. Каждый раз её платье пахло вином и чужими духами, и в глазах отражался блеск сотен свечей, что горели там, где смеялись и танцевали гости, но она выбирала быть здесь. Я удивлялась, как она вообще удерживает на лице улыбку перед толпой, если тут, рядом с нами, её сердце явно было не на месте. Она не рассказывала мне, как раньше, подробностей, кто в чем одет и как на неё смотрел Ренар. Селин приходила и молча гладила меня по руке или подносила чашу с водой. Я не решалась спросить, делает ли она это из чувства вины или просто потому, что считает правильным. Но я не могла из-за этого продолжать злиться. Понемногу я ощутила, как невидимая рука, держащая меня в своей хватке, начала ослаблять пальцы…

***

— Проснись, — голос Сайласа прорезал вязкий сон, и я медленно распахнула глаза. Тусклый свет утреннего неба пробивался сквозь окно. Ещё не рассвело. — Что?.. — я села и ощутила, как натянутая кожа на спине снова отозвалась болью. — Сегодня, — сказал он тихо, но серьёзно. — Традиция королевской крови, мы должны пойти. Я уставилась на него в недоумении. — Но ведь мы ещё не восстановились! У меня все болит, я едва стою, а ты… Сайлас улыбнулся мрачно, уголком губ. — А ты помнишь, как Ренар стоял в толпе и смотрел на твои страдания? — он наклонился ближе, и его голос зазвучал жестче. — Так вот, верни ему этот должок, пойди и посмотри на него. Я вдохнула так резко, будто в груди разгорелось пламя. В его словах было что-то пугающе справедливое, он протянул мне руку, и я ухватилась за неё. Мы шли в тёмной комнате — шатко, тяжело, держась за стены. Уже у самой двери я услышала шаги и замерла. Селин возникла прямо перед нами, отворив дверь, на её лице — решимость, от которой исчезла вся вчерашняя мягкость. — Не смейте уходить… — строго бросила она, — без меня, — добавила негромко, но так твёрдо, что возразить было невозможно. Её глаза сверкнули. — Куда вы собрались в таком виде? Она вошла в комнату, зажигая свечи, на ней был плащ с капюшоном. Мы неловко оглядели себя — разорванные лохмотья, бинты. Селин положила на стол свёртки и развязала их, внутри оказались простые, но чистые одежды — длинные туники и плащи, в которых нас никто не узнал бы среди толпы. — Наденьте это, — сказала она и подтолкнула свёрток ближе к нам. Сайлас скривился, словно ему предложили облачиться в золотые цепи. — Я привык к своим тряпкам, они мне ближе, ваше высочество — он махнул рукой, даже не притронувшись к ткани. — Всё равно люди будут смотреть не на одежду. — Ты можешь быть упрямым сколько угодно, — спокойно ответила Селин, — но твоя одежда в крови и её нужно заменить. Он замолчал и отвернулся, чтобы скрыть, что спорить дальше бессмысленно. Селин же взяла другой свёрток и подошла ко мне. — Давай, — её голос стал мягче. Она помогла мне снять порванное платье, осторожно придерживая бинты, будто боялась причинить боль. Ткань новой туники ложилась прохладой на израненное тело. — Но, если я спала в вашей постели… — я остановилась, поправляя ворот. — Где же спали вы? Она молча указала пальцем на кресло у изголовья постели. Подушки были смяты, на подлокотнике лежал плед, в складках которого ещё хранилось тепло. Я не знала, что сказать. Селин лишь поправила капюшон на своём плаще и заговорила так, будто всё уже решено: — Я знала, что вы не удержитесь и захотите увидеть это, поэтому решила вас опередить. Если идти — то только со мной. Она обвела нас взглядом, в котором было и строгое величие, и странная близость, добавив: — А теперь — тише. Идемьте, чтобы нас не видели. Мы шагали по коридорам, стараясь не шуметь. Тени факелов скользили по стенам, и казалось, что они тянутся за нами длинными когтями. Вскоре мы оказались у бокового выхода дворца, возле дверей ждала карета, обитая тёмной тканью, с занавесками, закрывающими окна. Лошади били копытами, ржали, будто и сами чувствовали напряжение этого утра. Небо начинало светлеть — на горизонте проступала холодная полоска рассвета. Я замерла у подножки, сердце сжалось: то же самое небо, то же самое дыхание утра… Всё как в тот день, когда меня вели на площадь, когда я не знала, чего ожидать. — Тея? — тихо позвала Селин, уже стоя у дверцы кареты. Её голос вернул меня в реальность. Я кивнула, но шаги давались тяжело, будто я двигалась сквозь вязкую память. Сайлас заметил мою заминку: — Это тебе напомнило что-то, верно? — я не ответила на его вопрос. Страх и злость смешались внутри: я одновременно хотела увидеть сегодняшнее на площади, и в то же время, боялась этого. Он подал мне руку, и я, вопреки колючим воспоминаниям, взобралась в карету. Селин устроилась напротив нас, опустила капюшон на лицо и тихо велела кучеру трогаться. Колёса загрохотали по булыжной мостовой, уводя нас к площади, где уже собирался народ. Карета качнулась на последних поворотах, и вскоре мы услышали гул — людские голоса, сотканные в тяжёлый, неумолчный шум. Когда занавеска чуть дрогнула, я увидела возвышение: чёрное дерево, широкая площадка с перилами — сцена позора, она давила своим видом. Я знала, для чего она нужна… Я почувствовала, как руки похолодели. Тело знало это место лучше, чем разум — каждая доска, каждый скрип помоста отзывался в памяти. Селин придвинулась ближе к окну. Подняв капюшон, она пристально смотрела на помост, будто хотела высечь из него ответы, её глаза блестели в полумраке, и я поняла — она жаждала понять, что именно я пережила тогда. Сайлас, напротив, улыбался криво, сдерживая нетерпение, его голос прозвучал глухо, но с удовлетворением: — Наконец-то, пусть теперь он почувствует, что значит стоять выше всех — и в то же время быть ниже каждого. Я же сидела, вцепившись в край сиденья, и не знала, выдержу ли это зрелище. Всё во мне протестовало — сердце билось так сильно, будто пыталось вырваться наружу. Толпа загудела громче. Стук барабанов раздался над площадью, карета остановилась поодаль, так чтобы не выделяться и в то же время, чтобы все было видно. Мы прижались к маленькому окну, и воздух внутри словно сгустился: все замерли, ожидая появление принца. На помост первым вышел глашатай — высокий, сухой, с пергаментом в руках, его голос, натренированный эхом площадей, разнёсся над толпой: — Сегодня, — он делал паузы, словно каждое слово весило больше, чем предыдущее, — Его Высочество явит народу истинное величие, ибо ныне монарх становится равным с народом, ныне трон и чернь дышат одним воздухом! Толпа зашумела, кто-то свистнул, кто-то крикнул одобрительно. Барабаны грохнули снова, и глашатай воздел свиток вверх, словно крест. И тогда из-за кулис помоста вышел Ренар. Он улыбался, улыбка была безупречной — той самой, которую чеканят годами в зеркалах дворца. Он поднял руку, приветствуя собравшихся, будто вышел на праздник, а не на собственный суд, на нём был светлый камзол, отливавший серебром, — он будто нарочно хотел выглядеть не осуждённым, а венценосным. — О боги, — прошептала я, чувствуя, как земля под ногами будто исчезает. — Он… выглядит таким радостным. Селин не шевелилась, лишь её пальцы на подлокотнике напряглись, Сайлас усмехнулся хрипло: — Смотрите, он и вправду решил сыграть в праздник. Праздник собственной кары. — Он говорил, что народ подкуплен, что его не тронут… — сказала я, не спуская глаз з помоста. — Кто говорил? Когда? — Селин непонимающе вертела головой. — Принц Ренар говорил лично тебе, Тея? — она сказала это почти обиженно, но затем замерла, глядя на сцену. — Что происходит?! Не успел глашатай развернуть свиток, как в воздухе что-то тяжело шлёпнуло. Первый ком земли с гнилой соломой угодил прямо в серебристый камзол, за ним — другой, и ещё. В нос ударил запах нечистот. Толпа загула, словно зверь, сорвавшийся с цепи, кто-то захохотал, кто-то выкрикнул проклятье, а затем уже десятки рук метнули вперёд всё, что нашлось под ногами: навоз, гнильё, объедки. Улыбка на лице Ренара треснула, как битое стекло. Он шагнул вперёд, заслоняя лицо рукой, и вдруг закричал так, что даже барабанщики сбились с ритма: — Как вы смеете?! Вы, чернь проклятая! Я сожгу вас за это! Всех! Я казню каждого, кто поднял руку! Глашатай побледнел и поспешно спрятал свиток, но было поздно: толпа уже не слушала, в криках смешалось всё — восторг, ненависть, жадность до зрелища. Я почувствовала, как дыхание сбилось, и с ужасом подумала: он не выдержал… он показал им своё настоящее лицо. Селин опустила глаза, словно стараясь спрятать внезапный блеск в них, её губы дрогнули, но она ничего не сказала. Только в её взгляде мелькнуло то, что я боялась заметить — она запомнила каждое моё слово о тайных встречах с принцем. А Сайлас тихо рассмеялся, наклоняясь ближе к окну: — Вот оно… падение маленького высочества. Неужели кто-то думал, что его достоинство выдержит удар грязью? — Стража! — пронзительно выкрикнул Ренар, оттирая с лица чёрные потёки. — Схватить их! Немедленно! Тащите сюда каждого, кто посмел осквернить меня! Но ряды воинов вдоль помоста остались недвижимы, ни одного движения, ни одного щита, поднятого в его защиту. Только тяжёлые взгляды — усталые, равнодушные, словно они ждали этого момента не меньше толпы. Ренар обернулся к ним, и его голос сорвался на визг: — Отец платил вам, чтоб вы стояли за мной! Вы — псы, разжиревшие на его золоте! Где ваша присяга?! Толпа загудела, будто проглотила каждое слово и выплюнула его в единый рёв. Больше не нужно было ни глашатая, ни барабанов — площадь кипела, люди двинулись вперёд, прорвав строй охраны, которая не сделала ни шага, чтобы остановить их. — Суда! — закричал кто-то, и этот крик подхватили десятки. — Справедливости! — рявкнули в ответ. — Исповеди! — заревела женщина, потрясая руками в воздухе. Толпа уже была на помосте, крики слились в гул, и Ренара, ещё мгновение назад державшегося прямо, повалили на помост. Его камзол разодрали, серебристая ткань трещала под руками, волосы натягивали в кулаках. Он бился, выкрикивая угрозы, но они тонули в реве. Я вцепилась в край окна, сердце стучало, как молот. Казалось, сам воздух дрожал, и вот-вот рухнет всё — не только сцена, но и мир вокруг. Сайлас смотрел жадно, почти торжественно, как на исполнение давней клятвы, а Селин — неподвижно, только губы её чуть шевелились, будто она шептала про себя слова, которых никто не должен был слышать. — Тея… с тобой делали то же самое?.. Я не ответила, взгляд был прикован к вакханалии, творящейся на площади. Гул толпы разрывал воздух, но вдруг сквозь крики прорезался натренированный голос — звонкий, властный: — Порядок! — глашатай, чудом сохранивший невозмутимость, шагнул ближе к центру помоста, поднимая свиток как знамя. — Народ! Не губите ритуал! Пусть исполнится священная традиция! Толпа ревела, но постепенно шум начал спадать, словно сама древняя традиция накрыла площадь своей тенью. Люди отступили на шаг, и в этом хаотическом море образовалось подобие круга. Глашатай продолжал, голос его звенел, как колокол: — Его Высочество должен облачиться в вериги справедливости и пройти к храму. Таков обычай! Таков путь каждого наследника, что дерзнул именоваться будущим монархом! Из-за спин стражников вынесли железные вериги — тяжёлые, чёрные, грубо выкованные, их возложили к ногам Ренара, тот ещё вырывался из рук народа, одежда свисала клочьями, волосы прилипли к вискам. — Я… я не стану! — захрипел он, но его слова утонули в гуле. Люди, словно одним движением, повалили его на колени перед цепями. — Вериги! Вериги! — пошёл новый клич, и сотни голосов слились в ритмичный, давящий хор. Я видела, как Ренара вынудили опустить руки в кольца, и тяжёлое железо замкнулось на его запястьях, он вздрогнул от их холода, от позора, от того, что власть, которой он кичился, вдруг оказалась всего лишь иллюзией. Сайлас сжал кулаки, и его шёпот, полный удовлетворения, был слышен только нам: — Вот и твоя корона, Ренар, железная. Селин же не сводила глаз, её лицо оставалось бледным, но в глубине её взгляда мелькнула искра — то ли страха, то ли жадного любопытства. Когда вериги сомкнулись, вынесли ещё один символ традиции — тяжёлую железную корону. В ней торчали грубые шипы, и, когда её опустили на голову Ренара, он взвыл от боли: острые края врезались в кожу. Толпа взревела от удовлетворения, и барабаны ударили снова — уже как приговор. — Встань! — крикнули ему, и десятки рук дёрнули его за вериги. Ренара поставили на ноги, но походка его была жалкой: он спотыкался, шатался, цеплялся пальцами за воздух, будто ребёнок, которого силой тащат куда-то, куда он не хочет. — Пусти! Я… я ваш господин! — лепетал он, глотая воздух. — Вы ещё пожалеете! Отец… отец не допустит! Но слова звучали уже не угрозами, а беспомощным плачем, смешным и жалким. Толпа толкала его, кто-то бил по спине, кто-то хватал за плечи, и величие, ещё недавно сиявшее в его улыбке, осыпалось с него, как пыль с порванного камзола. — К храму! — прокатился над площадью гул. — К исповеди! Шествие двинулось по улицам, и поток народа закружил Ренара, таща вперёд, как щепку в бурном течении. Я не могла оторвать взгляда от этого зрелища, в каждом его движении, в каждом рывке цепей я видела себя — ту, что шла к своей участи, окружённая криками, смехом, ненавистью. Моё дыхание сбилось, руки дрожали. — Кучер, объезжай, — тихо велела Селин. — Нам нужно быть у храма раньше них. Она сидела прямо, но пальцы её заметно дрожали на подлокотнике. Колёса кареты вновь загрохотали, унося нас в переулки, за окнами мелькали каменные стены, гул толпы катился позади, но догонял нас, словно сама стихия. — Ты заметила? — негромко сказал Сайлас, и его голос был удивительно спокойным. — Он больше не принц, теперь он — мальчишка, которого ведут раскаиваться, наказывать… Карета остановилась у бокового входа храма, здесь было тише — только колокольня звенела глухим металлом, и ветер трепал флаги, развешанные по стенам. Толпа гудела ещё вдалеке, её рев напоминал грохот приближающейся бури. Мы втроём замерли, не спеша выглядывать из маленького окна. Я сжала ладони и вдруг поняла, что всё это значит. Ренар мог купить себе блеск камзолов, преданность глашатаев и стражников, но не любовь народа. Золото оказалось бессильным — оно не остановило ни грязь, летящую в его лицо, ни крики, требующие суда. В этом мире было нечто сильнее, чем власть монеты. Сайлас сидел рядом, и в его глазах отражался тот самый шум площади, будто он уже пил его, как долгожданную влагу. — Видишь? — прошептал он, почти радостно. — Справедливость есть, она жива, она дышит в этих криках. И я… я тоже могу быть её частью. Он сжал кулак, и я почувствовала, как эта сила буквально гудит в его крови. Селин молчала дольше всех, её лицо скрывал капюшон, но плечи выдали, что она дрожит. — Я всё это время… думала, что принц — сияющий рыцарь, — наконец заговорила она, почти шёпотом. — Но Тея… это ведь ты прошла через то, что сегодня происходит с ним? Ты, а не я. Я кивнула, и в её голосе зазвучала странная горечь: — А он… он не принц из сказки, он мальчик, которому слишком долго позволяли верить, что мир принадлежит ему. Мы сидели втроём, и каждый понимал свою истину. Толпа всё ближе надвигалась к храму, и казалось, что сама земля дрожит от её шага. Наконец храмовая улица наполнилась криками, и я, отодвинув занавеску, выглянула наружу. Ренара, опутанного веригами, подтолкнули к ступеням храма. Его голова с железной короной поникла — не от смирения, а от тяжести шипов, впивавшихся в кожу. Он всё ещё пытался идти гордо, но ноги путались, и каждый новый толчок со стороны народа сбивал его с равновесия. На верхней ступени стоял священник — седовласый, с лицом, словно высеченным из камня, в руках он держал массивный крест-скипетр. Его голос разнёсся над площадью, сухой и строгий, без единой ноты жалости: — Принц, — он произнёс это слово так, будто оно было проклятием, — готов ли ты исповедаться перед народом и очистить душу свою перед богами? Ренар вскинул голову, губы его искривились в дерзкой усмешке: — Исповедаться? В чём? Я не сделал ничего дурного! Я — сын короля! Всё, что я делал, было законом! Толпа загудела, словно разъярённое море, кто-то бросил камень, но он ударился о ступень и отскочил. Священник не повёл и бровью, его голос остался тем же ровным колоколом: — Народ слышал ответ, но ныне исповедь — не прихоть и не милость, она будет совершена. Он развернул длинный свиток, и ветер трепал его края, будто сам воздух жаждал услышать правду. — Слушайте вину сего принца! Гул толпы стих, словно сама площадь задержала дыхание. — Первое: введение налога на хлеб, отчего дети в домах бедняков стали голодать. Толпа заревела, десятки рук поднялись в знак согласия. — Второе: закон о рекрутском долге, по которому каждый второй сын был обязан идти в войско — даже если у семьи оставалась одна пара рабочих рук. Женщины закричали, кто-то в толпе рыдал. — И третье… — священник выдержал паузу, глядя прямо на Ренара. — Указ о вечернем огне. Каждый дом обязан был держать в окне свечу до рассвета, и за невыполнение — платили, кто чем мог — деньгами, хлебом, кровью… Толпа взорвалась рёвом, люди поднимали кулаки, лица перекосились от ненависти. — Таков грех, — произнёс священник. — Такова вина этого молодого человека. Ренар побледнел. Даже его привычная наглость пошатнулась — впервые он услышал свою вину не как сухое замечание, а как крик тысяч глоток. Толпа гудела, как потревоженный улей. — Третий закон — бред какой-то! — сорвалось у Ренара, голос дрожал и срывался на ярость. — Я не знал о нем! Это не моя вина! Я не подписывал его — всё решали советники! — Наказание! — зазвучало со всех сторон, сначала разрозненно, а потом в унисон, будто сама площадь взяла его в кольцо. Священник поднял руку, и гул на миг ослаб, превратился в шёпот, треск факелов и тяжёлое дыхание толпы. — Пусть кара будет равна вине, — произнёс он гулким, торжественным голосом. — Три ногтя! — прорезался чей-то громкий, сиплый голос из самой глубины толпы. — За три страшных закона! Пусть сердце его отца страдает так же, как страдает народ! В толпе загорелось одобрение, десятки голосов слились в единый крик: — Да! Три ногтя! Ренар побледнел, он сделал шаг назад, словно искал путь к бегству, но цепь рук сомкнулась, и его толкнули обратно. — Нет! — выкрикнул он, в панике рванувшись в сторону. — Вы не посмеете! Не надо! Сильные руки схватили его, выкрутили запястья, пригнули к деревянной балке. Толпа ревела, предвкушая момент, и звук её был страшнее любых цепей. Священник опустил взгляд на юного принца. — Наказание будет исполнено, — глухо произнёс он. — Я не хочу этого видеть… — всхлипнула Селин, пятясь назад, будто стены кареты теснили её. Она прижала ладони к лицу, и голос её дрожал, срывался, будто и сама она вот-вот сорвётся. Сайлас же не отводил взгляда, в его глазах горел тёмный огонь, почти животная жадность, он смотрел так, словно впервые за долгое время видел правосудие. Губы его дрогнули в подобии улыбки — не злой, но страшной. Я заметила глаза Ренара, полные ужаса и вдруг поймала в нём отражение самой себя. Это было странное, пугающее родство. Я тоже знала, каково — стоять перед толпой, слышать обвинения, ждать приговора. Пусть моя кара была иной, не такой кровавой, но суть та же — боль, унижение, память на всю жизнь. Толпа раздвинулась, и вперёд шагнул кузнец — огромный, в кожаном фартуке, с тяжёлыми ладонями, будто созданными для расправы, он не произнёс ни слова, лишь молча взял руку Ренара, зажав пальцы в стальном захвате. — Нет, не смей! — рванулся принц, но удерживавшие его руки сомкнулись крепче. Его крик сорвался в хрип, глаза метались, и в этом взгляде было то самое отчаянное, детское «пощадите», от которого толпа только яростнее жаждала крови. Кузнец выхватил из-за пояса плоский инструмент, коротко взглянул на священника — тот кивнул. И в следующее мгновение раздался влажный, рвущий уши звук. Ренар взвыл, крик прорезал площадь, пронзительный, не королевский, а человеческий — живой и полный боли. Из рук кузнеца на землю упал первый ноготь. Толпа взревела. Я смотрела, не отводя взгляда, и моё сердце странно гулко билось в такт с криком Ренара. Ренар больше не кричал — он захлёбывался собственными слезами, его лицо стало мокрым, перекошенным, и от бывшей дерзости не осталось и следа. — Пощадите… я… я дам вам золото… дам еду… — его голос срывался, становился выше, совсем детским. — Всё, что захотите… только… только не надо… Селин закрыла уши ладонями. — Уезжайте отсюда! — почти закричала она, обернувшись ко мне и Сайласу. — Я не могу больше это видеть! Это… это неправильно! Но мы её не услышали. Сайлас чуть подался вперёд, глаза его блестели — словно в этой жестокости он находил долгожданное торжество справедливости. Он пил эту боль глазами, будто наконец насытился зрелищем, которого ждал годами. Я рядом с ним ощущала странное оцепенение. Мир вокруг будто растворился, остались только толпа, ревущий гул голосов и Ренар — принц в железной короне, мальчишка без власти. Я вспомнила свои собственные слёзы на площади, ту самую боль унижения, и в груди стало гулко, тесно. Кузнец снова перехватил руку принца. Толпа стихла, будто затаила дыхание, ожидая следующего удара судьбы. И в следующее мгновение — рваный звук, ещё пронзительнее, чем первый. Ренар завизжал, словно зверёк, загнанный в угол. Его ноги подкосились, но его снова подняли, удержали, не давая упасть. Второй ноготь упал на камни, и люди взревели, подхватывая крик победным хором: — Справедливость! Справедливость! Селин прижалась лбом к коленям, всхлипывая, а рядом с ней мы сидели словно в трансе — заворожённые этой смесью ужаса и расплаты, неспособные отвести глаз. Толпа ревела, оглушая, сотрясая каменные стены храма. Сайлас сидел неподвижно, но его губы чуть дрогнули, будто он говорил сам с собой, не замечая остальных: — Мне нужен этот ноготь… Я вздрогнула, словно от ледяной воды, мне показалось, что он произнёс это не голосом живого человека, а эхом из какой-то глубокой трещины внутри себя. Селин рывком подняла голову — и в её глазах был ужас, не меньше, чем у принца на площади. — Езжай! — закричала она кучеру, сорвав голос. — В замок! Сейчас же! Карета дёрнулась, колёса заскрежетали по мостовой. Толпа и храм начали отдаляться, но крики ещё звенели в воздухе. Я не двинулась с места, руки безвольно лежали на коленях. Оцепенение держало меня, словно железные обручи, я не могла оторвать взгляд от темноты за окном, где мелькали всполохи факелов. И вдруг — резкий, пронзительный вопль, от которого все встрепенулись. Вопль такой, что сердце рванулось из груди. Это был не крик человека, а животный вой. Мы все поняли без слов: это был третий ноготь. Карета неслась прочь, а внутри неё висела тишина — тяжёлая, невыносимая. У каждого теперь был свой крест, и ни один из нас не собирался его отпускать.