❅❅❅❅❅

貪 – жадность       У Мэйшань Юй были амбиции.       Не то чтобы кто-то из других заклинательских кланов и орденов знал, насколько они были велики. Как они могли знать об этом, погрязнув в своих ограниченных, патриархальных традициях? Для них процветание клана Юй было своеобразной случайностью, а их легендарная смертоносность была единственным, что обеспечивало им уважение.       Но Мэйшань Юй был терпеливым и хитрым. Устоявшиеся традиции их мира можно было изменить, а какой лучший способ подточить гору, чем река?       Союз с Юньмэн Цзян был лучшим вариантом среди крупных орденов. Ланьлин Цзинь был самым патриархальным и консервативным из пяти, а Цишань Вэнь слишком презрительно относился к чужакам. Цинхэ Не уважал силу, независимо от пола, но их акцент на грубой силе, естественно, ставил женщин в невыгодное положение. И хотя Гусу Лань когда-то возглавляла Лань И, этот орден в целом был слишком закостенелым, не говоря уже о нетерпимости к любой точке зрения, кроме своей собственной.       Но Юньмэн Цзян...       Да, хозяева рек были известны своей свирепостью и свободолюбием, гибким умом и способностью к адаптации. И хотя в последнее время не было ни одной женщины-главы ордена, они с большой вероятностью приняли бы любого компетентного лидера, который был бы им предложен.       И с надёжной тенденцией Мэйшань Юй к рождению дочерей... ну, это был лишь вопрос времени, когда один из главных орденов возглавит женщина. Возможно, даже несколько поколений женского правления, если кровь Юй окажется достаточно сильной. А за крупным орденом последуют и более мелкие, прокладывая путь к власти Мэйшань Юй.       Юй Цзыюань знает всё это. И горячо поддерживает, как и подобает верной дочери Мэйшаня. Но тайно, глубоко в непризнанных глубинах её сердца, таится ещё одна причина желать союза с Цзянами.       Цзян Фэнмянь на тот момент был лидером ордена менее десяти лет; его отец погиб во время особенно жестокой ночной охоты. Хотя его восхождение было неожиданным, наследник Юньмэна сохранил имеющиеся союзы и создал новые с помощью своего дружелюбного темперамента и расслабленного отношения.       Такие качества мало распространены в Мэйшане, и Юй Цзыюань не могла не чувствовать себя пленённой. Есть что-то такое в Цзян Фэнмяне, всегда спокойное, такое уравновешенное. Его аура ощущается миролюбивой и задумчивой, и она обнаруживает притяжение к нему, словно желая изучить неизвестное существо. Возможно, шепчет чей-то голос в её сердце, возможно, часть этого спокойствия могла бы стать бальзамом и убежищем для её темпераментного сердца и холерической натуры. Возможно, она могла бы найти равновесие, успокоение в мягких серых глазах этого мужчины и его сдержанных жестах. Возможно, такой мужчина смог бы научиться любить её собственный огонь и напор, возможно, даже был бы благодарен за это, как за противовес своей собственной натуре. Она уверена в этом, на самом деле – наверняка мужчина, который играет на эрху с такой болезненной душевностью, сможет оценить и ответить взаимностью на её страсть.       А это действительно была страсть, как бы ей ни было ненавистно это признавать. Красивые черты лица Цзян Фэнмяня, его устойчивое присутствие и тихая уверенность в себе постоянно в её мыслях, её предательское сердце подпрыгивает всякий раз, когда его любезный голос звучит во время дискуссионных конференций. Она надеется, – проклятая, разрушительная надежда, – что улыбки и мягкий смех, которые он адресует своему другу и главному ученику, когда-нибудь будут адресованы ей. Что он будет смотреть на неё так же, как на Вэй Чанцзэ и Цансэ Саньжэнь, одаривая её той же радостью и приветливостью, которые, кажется, исходят из глубин его существа.       Она хочет всё это. Она хочет каждый кусочек этой доброты и дружелюбия для себя. Она хочет, чтобы этот мужчина смотрел на неё со всеобъемлющим желанием, с той же целеустремлённой страстью, которые она испытывает к нему. Она хочет, чтобы все другие отношения померкли рядом с ней, хочет быть самой важной частью его жизни. Она жадна до этого исключительного, превосходящего всё остальное чувства в его сердце; она горит алчностью, её ревнивая нужда не отличается от ощущения голода. Она хочет этого мягкого, милого мужчину, хочет, чтобы это странное и неизвестное существо подарило ей то же самое, что она сама тайно готова подарить ему.       Она наблюдает, как сваха покидает встречу с советом старейшин Мэйшаня, чтобы предложить брачный союз Юньмэн Цзян. Ждёт, затаив дыхание, чтобы увидеть, сможет ли бездонная яма в её сердце каким-то образом заполниться, сможет ли она насытить свой голод, исполнится ли её самое глубинное, самое сокровенное желание. 癡 – невежество       В соответствии с её наследием Юй, её первый ребенок – девочка.       Она также слаба.       Она хрупка и болезненна.       Она слишком мала и слишком близка к смерти после своего рождения.       Месяцами Юньмэн Цзян затаивает дыхание, пока первенец их лидера борется за выживание. Вопреки всем трудностям Цзян Яньли удаётся достичь дня празднования ста дней после её рождения; её имя является свидетельством пылкого желания ордена, чтобы она продолжала жить.       Ребёнок так никогда и не выздоравливает полностью. Дочь Юй Цзыюань остаётся хрупкой и легко заболевающей. Её духовные пути никогда не развиваются полностью, любая накопленная энергия немедленно тратится на врождённую слабость её тела.       В ней нет никакой свирепости Юй, которую Цзыюань могла бы обнаружить, нет очевидных огня и стремления. Нет, Цзян Яньли полностью переняла добрый, мягкий, лёгкий темперамент своего отца. Её странно не беспокоит недостаток у неё собственных духовных способностей – недостаток, который свёл бы (сводит) Цзыюань с ума. Вместо этого А-Ли плывёт по жизни, как лепесток лотоса по воде, бесцельно покачиваясь на волнах, довольствуясь тем, что течение направляет её туда, куда оно пожелает. Она не проявляет никакого интереса к мечам или даже кнутам. Орден Цзян свято чтит следование собственной природе... и природа А-Ли, по-видимому, заключена в готовке. Первенец благородной семьи, возглавляющей Юньмэн Цзян, довольствуется тем, что проводит своё свободное время на кухне, как служанка.       Юй Цзыюань просто не понимает этого. ❅❅❅❅❅       Её второй ребёнок – сильный. Её второй ребёнок – свирепый. Её второй ребёнок – здоровый.       Её второй ребёнок – мальчик.       Последние надежды Мэйшань Юй рушатся вокруг неё, оседая пылью несостоявшихся амбиций и добавляя горечи к её истощению. А-Ли практически выскользнула из неё, так быстро, что это было почти без боли. Но с её сыном это не так. Беременность им была долгой и тяжёлой, а рождение – ещё тяжелее. Он пришёл в этот мир с криком, здоровыми лёгкими выражая своё возмущение из-за необходимости покинуть её тело.       Юй Цзыюань смотрит на его красное личико и чувствует себя так, словно в её теле находится сразу две женщины. Одна из них смотрит на него и видит только разочарование. Видит свою неудачу для Мэйшань Юй. Видит свою несостоятельность, отраженную в нём. Другая она, однако, смотрит на него и видит...       Себя.       Она узнаёт, глубинами своей сути, его упрямство, его стремление, его преданность. Пока он продолжает кричать у неё на руках, она узнаёт этот крик, как тот, который нередко издаёт её собственное сердце. Крик, который её сердце могло бы издавать в тот самый момент; она слишком оцепенела, чтобы распознать это наверняка.       Она горда. Она в ужасе.       Она не может слышать его ни секунды дольше.       Её истощение – удобное оправдание, чтобы передать его кормилице. Её сын сосет молоко энергично, но периодически отрывается от груди кормилицы, чтобы снова вопить до тех пор, пока его снова не уговорят поесть. Юй Цзыюань терпит рождение последа и очистку; всё это действует на её измождённые нервы так, как не действовало при рождении Яньли. Когда всё приведено в презентабельный вид, приглашают Фэнмяня.       Он торопливо входит; его лицо сияет, когда его новорожденного ребёнка кладут ему на руки. Его сына, думает Цзыюань с новой волной горечи. Конечно, он в восторге.       (Это не ложь, но и не совсем справедливо. Он тоже был счастлив, когда родилась А-Ли…)       Его восторг ослабевает, когда ребёнок снова начинает кричать. Резкие, безутешные рыдания – слишком громкие, слишком горькие, чтобы исходить от младенца, которому меньше часа от роду. От этого шума её грудь сжимается, а кожа покрывается мурашками. Фэнмянь неловко укачивает мальчика, пока его хорошее настроение продолжает медленно портиться. Он неуверенно улыбается, когда акушерка уверяет его, что крик – признак сильного и здорового наследника, но Юй Цзыюань знает в глубине души, что его улыбка не продлится долго. Эти прошедшие годы закрепили горькое осознание того, что Фэнмянь никогда по-настоящему не полюбит её такой, какая она есть, и что эта неприязнь к её личности в будущем повлияет на их сына, когда он неизбежно проявит признаки своего наследия Юй. Она это знает.       Она это знает.       Но всевышние боги, как бы она хотела этого не знать. ❅❅❅❅❅       У неё появляется третий ребенок.       Он на самом деле – не её.       Она не хочет его.       Само его присутствие – оскорбление для неё. Унижение. Напоминание обо всём, чем она не является и не может быть для её (для её) мужа.       Она не знает, что делать, когда он без усилий, благодаря одному своему присутствию, крадёт то немногое внимание, которое её сын получал от своего отца.       Она не знает, что делать, когда его талант сияет, как солнце, в то время как талант её сына должен быть возведён кирпичик за кирпичиком, как стена.       Она не знает, что делать, когда его природная харизма затмевает свет её бедного, неловкого, беспокойного, угрюмого маленького мальчика.       Она не знает, что делать.       Но она знает, что делает. Что она всегда делает.       Она набрасывается со всей своей болью, изливая её острыми кинжалами гнева, искажёнными плетями обиды, размашистыми ударами ярости.       Она ранена и поэтому ранит других в ответ.       Она знает, что это ничему не поможет.       Она просто не знает, как остановиться. 嗔 – ненависть       Цзян Фэнмянь подобен спокойной реке, и едва ли пробежавшая по ней рябь способна нарушить его добродушное течение по жизни.       Однако она узнала (и постоянно работает над достижением этого, используя все уловки и обиды, чтобы заставить это случиться), что даже спокойная река время от времени выходит из берегов.       – Ты невыносима! Я никогда не встречал никого, кто бы так погряз в злобе! – лицо Фэнмяня потемнело от его вырвавшегося на волю гнева, его голос непривычно повысился, хотя он всё ещё не мог сравниться с её собственной громкостью. – Три яда текут по твоим венам вместо крови! И что ещё хуже, ты передала эту же отравленную кровь своему сыну!       – Как ты смеешь!.. – кипит она.       – Ты будешь отрицать это? Просто посмотри на него! – кричит он, махая рукой в ​​сторону двери, ведущей в главный двор.       – Я смотрю на него! В отличие от его отца! – огрызается она, обиженное возмущение воет в её груди. Дитя, рождённое ею, – собственный сын Фэнмяня – меньше, чем экскременты в глазах своего отца. Они, по крайней мере, полезны для выращивания урожая, в то время как независимо от того, какие усилия прилагает её ребёнок, он встречает либо безразличие, либо разочарование со стороны своего отца. Она всегда видит, с зоркостью ястреба, подавленное выражение в глазах её А-Чэна, как бы быстро он ни опускал голову, чтобы скрыть это.       Это позволяет ей так легко убедить себя, что она ненавидит Фэнмяня. Ненавидит этого человека, который так и не оправился от своей безответной любви. Ненавидит этого человека, который дорожит сыном той самой женщины больше, чем своим собственным. Ненавидит этого человека, который никогда не смотрит ей в лицо, кроме как во время ссоры с ней.       Ну, он ссорится с ней сейчас. Даже горькая победа – это победа.       – Возможно, отец не смотрит на своего сына, потому что стыдится того, насколько слаба его собственная кровь, – усмехается она. – Слишком слаба, чтобы победить кровь трёх ядов!       Лицо Фэнмяня темнеет ещё больше, но он не ведётся на приманку и не позволяет своей ярости усилиться. Вместо этого он испускает долгий, медленный вздох. Как умирающий. Он натягивает на себя это мёртвое умиротворение, как саван, хотя его глаза всё ещё темны от возмущения. Его голос звучит тускло из-за нарочитого спокойствия:       – Те, кто считают сдержанность и безмятежность слабостью, вспыхнут и сгорят, как порох. Память о них обратится пеплом, в то время как самообладание возвысится до бессмертия.       Она задыхается от крайней напыщенности этого заявления, теряя возможность ответить, когда Фэнмянь выскакивает из комнаты с последним колким ударом:       – Возможно, сань-нян стоит задуматься об опасностях жизни, посвящённой сань-ду.       Свет проникает в комнату, когда его тень покидает порог. Она замирает в безмолвной неподвижности на неопределённое время, изо всех сил пытаясь обуздать свои бурлящие эмоции. Но когда шум крови в её ушах затихает, она замечает, что в комнате царит иное качество тишины, чем она ожидала. Гнев в её горле сменяется воплем боли и ужаса, но она подавляет его, как всегда.       – Иди сюда.       Тишина не меняется, но она чувствует внезапный запах страха в воздухе.       – А-Чэн! – рявкает она, ненавидя, ненавидя себя за свою резкость, но не в силах измениться. – Делай, как я говорю!       После колебания, продлившегося не более одного удара сердца, А-Чэн крадётся по краю одной из искусно вырезанных перегородок возле заднего входа; его плечи поджаты к ушам, и в целом он выглядит так, будто ему шесть лет, а не двенадцать. Его красные, повлажневшие глаза устремлены в пол, когда он подходит, чтобы встать перед ней. Его лицо покрыто румянцем, и его явные усилия сохранять неподвижность не могут полностью устранить его дрожь. Сдавленный вопль боли пытается вырваться из её горла, и в течение ужасного момента она борется с желанием прижать его к своей груди, обнять его и защитить от всего, что может причинить ему вред.       Но ему нужно быть сильным, он должен быть сильным. Слишком многое зависит от него, а его бедное сердце такое мягкое и нежное – самое мягкое, что она когда-либо видела, и более нежное, чем даже сердце А-Ли. Она не может... они не могут позволить себе нянчиться с ним. Мир пожирает слабых, и мир совершенствования не является исключением.       Вместо этого она хватает его за подбородок и вздёргивает его лицо вверх так, чтобы он посмотрел на неё. Его рот открывается в сдавленном вздохе, и две слезы проливаются из его глаз, падая ей на ладонь. Они жгут её кожу, как кислота, но она притворяется, что не чувствует этого, и прищуривается.       – Ты проявляешь неуважение к своим родителям, так постыдно подслушивая.       Даже когда слова слетают с её губ, она хочет обернуть Цзыдянь вокруг своей собственной шеи. Глаза А-Чэна умоляющие и несчастные.       – Я не хотел! Я искал вас, а-нян... Я хотел сказать вам, что... и я услышал ваш голос... поэтому я... – его челюсть дёргается в её руке, когда он сглатывает. – Но я услышал а-дье тоже... и тогда... – из его глаз снова текут слёзы. – Я не хотел! – всхлипывает он.       Она крепко сжимает его плечи и сильно трясёт. На его лице мелькает выражение боли, но его рыдания прекращаются. Он смотрит на неё, неуверенный и испуганный.       (она не может дышать она не может дышать она Пурпурная Паучиха чёрт возьми она должна контролировать себя она будет контролировать себя)       С каменным лицом она становится перед ним на одно колено. Её сын тихо ахает, когда она опускается ниже уровня его глаз. Но её ногти впиваются ему в плечи, когда она сжимает его крепче.       – А-Чэн, – говорит она, её голос напряжён от подавленного гнева. – Ты Цзян по рождению, но твоя кровь – чистая Юй. Она всегда будет гореть жарко и бурно, и пытаться утопить тебя. Это то, какие мы есть, и ты никогда не сможешь этого изменить.       Его лицо морщится, и она хватает его за подбородок, чтобы удержать его взгляд.       – Но позволь мне рассказать тебе об этой отравленной крови. Она сильна. Она решительна. Она могущественна.       Он моргает, и, убедившись в его полном внимании, она снова кладёт руку ему на плечо.       – Мэйшань Юй – единственный клан во всём мире совершенствования, в котором всегда правят женщины, и так было с момента его основания. Думаешь, другие кланы и ордена это одобряют? Думаешь, они не пытались завоевать или поглотить нас? Каждый раз, когда высокопоставленный член клана выходит замуж, нам приходится иметь дело с её проклятым мужем, пытающимся повлиять на наш клан или даже захватить его! Ты увидишь, как нас подвергают остракизму, когда начнёшь посещать конференции по совершенствованию. Нас редко на них приглашают.       А-Чэн говорит, прежде чем она успевает продолжить:       – А-дье тоже пытался захватить власть?       Она на мгновение сохраняет молчание, заново переживая моменты, когда впервые держала на руках сына и дочь.       – Нет, – отвечает она, и её тон нельзя назвать мягким, но всё же он звучит несколько мягче, чем обычно. – Нет, у Мэйшань Юй были другие планы, когда мы объединились с Юньмэн Цзян, – двенадцатилетняя горечь обволакивает её язык. – Наши цели не были реализованы.       Он слегка хмурит брови и делает вдох, чтобы задать ещё один вопрос, но она его обрывает:       – Это уже не имеет значения. Важно то, что отравленная кровь в твоих жилах – это та же самая кровь, которая делает клан Мэйшань Юй могущественным, уважаемым и пугающим, хотя другие кланы нас не одобряют. Твой отец говорит, что три яда текут по нашим венам вместо крови? Что ж, он прав, и мы гордимся этим. Другие осмеливаются называть это жадностью, гневом или невежеством? Нет. Эта кровь цепкая, неумолимая и яростно упрямая. Её нельзя победить, нельзя завоевать, нельзя подчинить, нельзя преодолеть – ни тебе... ни кому-либо, кто делает себя твоим врагом, – наконец, его глаза расширяются, когда он начинает понимать смысл её слов. – Твоя отравленная кровь заставит тебя двигаться, когда у тебя не будет сил. Она заставит тебя бороться, когда у тебя не будет надежды. Она заставит тебя стремиться, когда все будут говорить, что это… – её губы кривятся от иронии. – Невозможно.       Его глаза расширяются ещё больше, проблеск надежды проступает на его лице. Она снова хватает его за подбородок, и на этот раз её хватка крепкая, а не грубая.       – Этот яд всегда будет в твоей крови, А-Чэн. Используй его. Направь его так, чтобы он был твоим слугой и твоим партнёром. Заставь других уважать его – заставь их бояться его, если не больше! Позволь яду сделать тебя сильнее, – шипит она.       Последняя дрожь уходит из его тела, и он выпрямляется. Освободив свой подбородок из её хватки, он решительно кивает ей.       Она игнорирует трепет гордости в своей груди.       – Иди, – резко говорит она, поднимаясь на ноги. – Я уверена, что есть что-то, что ты должен сделать.       Расправив плечи, А-Чэн делает шаг назад и кланяется ей. Затем он разворачивается на каблуках и решительно покидает комнату через задний выход. 三毒 – Саньду (Год спустя…)       Мечи, наконец, были закончены.       Их было три, потому что, конечно же, их было три. Положение А-Ли требовало наличие у неё духовного меча, хотя она никогда не смогла бы им как следует овладеть, и Фэнмянь, конечно же, настоял, чтобы этот мальчик тоже получил духовное оружие высочайшего качества.       Она делает всё возможное, чтобы игнорировать бессмысленную болтовню о чепуховых названиях, происходящую между этими двумя, сосредоточив внимание на своём сыне, который совершенно восхищённо и обожающе смотрит на новое духовное оружие, лежащее у него в руках.       Она наполняется горьким удовлетворением при виде дизайна рукояти и ножен – безошибочный стиль Юй, несмотря на пурпурные акценты. Кузнец был ещё более скрытен, чем обычно, отказываясь объяснять неожиданную задержку в производстве. Причина этой задержки стала совершенно очевидна, когда был предъявлен конечный результат. Меч А-Ли похож на меч её отца, с тёплыми деревянными и золотыми акцентами, типичными для клана, и базовым дизайном для учеников. Как и сама А-Ли, её меч безобиден, прочно связан с её орденом и недостаточно самобытен, чтобы привлекать слишком много внимания. Определённо недостаточно самобытен, чтобы продлить процесс его создания.       Однако меч А-Чэна...       До неё доходили слухи, что главный кузнец Пристани Лотоса совершил необъяснимую поездку на запад за несколько недель до завершения своей работы. Хотя его местонахождение не было раскрыто, Юй Цзыюань уверена, что он отправился в Мэйшань, чтобы завершить оружие А-Чэна. Такое было неслыханным делом – что какому-то ордену, особенно одному из пяти основных, потребовалось посетить другой орден, чтобы закончить меч своего ученика.       Но холодная элегантность и металлическая замысловатость клинка А-Чэна говорили о влиянии её собственного клана. Более того, по испуганному, почти встревоженному взгляду Фэнмяня она поняла, что он тоже не упустил это, хотя он быстро отвлёк себя, начав беседу с Вэй Ином.       (Как будто ему нужна была ещё одна причина игнорировать сына в пользу этого мальчика...)       А-Чэн долго смотрит на свой меч – достаточно долго, чтобы даже его отец вспомнил о его присутствии.       – А-Чэн? – наконец соизволил уделить внимание своему сыну Фэнмянь. – Ты уже выбрал для него имя?       А-Чэн не отвечает ещё одно долгое мгновение. Затем он медленно и глубоко вздыхает, и черты его лица приобретают решительную твёрдость, когда он сжимает пурпурные ножны. Он поднимает глаза на своих родителей, его подбородок приподнят и неподвижен.       – Три Яда. Саньду.       Мир вокруг них замирает; её тело каменеет в напряжённой неподвижности, а любезное выражение лица Фэнмяня становится похоже на застывшую гримасу, когда они смотрят на своего сына. А-Чэн едва заметно вздрагивает от их реакции, но расправляет плечи и отдаёт отцу глубокий поклон; его голос торжественный и серьёзный, словно он приносит клятву на крови:       – Клянусь, что приложу все усилия, чтобы овладеть Саньду настолько, насколько позволит предел моих возможностей, а-дье.       Фэнмянь не отвечает. Он смотрит на своего сына так, словно никогда его раньше не видел. Когда становится ясно, что никаким ответом его не удостоят, А-Чэн отступает и решительно идёт к тренировочному полю; Вэй Ин следует за ним по пятам, крича ему, чтобы он подождал, и предлагая поединок. Когда мальчики исчезают за углом, Фэнмянь пронзает её взглядом, наполненным обвинением и гневом. Её губы кривятся в презрительной усмешке, когда она уходит обратно в свои покои. Ей уже всё равно, что он думает о ней (о, как бы она хотела, чтобы это было правдой), и в любом случае, сам по себе меч не может улучшить то, насколько Фэнмянь оценивает свою собственную плоть и кровь. (Её бедный мальчик. Её бедный, чувствительный А-Чэн…)       Через его меч будут говорить собственная кровь и ци А-Чэна; яд или нет, неодобрение его отца или нет… сань-ду всегда будет верным спутником её сына.