Пролог.

Несколько гулких голосов разносятся западным ветром и разлетаются по округе. Мужские баритоны нельзя было разобрать в цельные слова, но их отчётливый глас был слышен даже за несколько миль от земли. В открытое оконце вглядывались с особым безразличием, угадывая внизу размытые фигуры бравых мужей. Словно задумавшись над чем-то или о чём-то, девушка следила за их притязаниями без искреннего интереса. — Может, закрыть окно? — послышалось совсем рядом с особым беспокойством. — Если тебя этот шум раздражает... — Не говори глупостей. — девушка даже не обернулась на голос, продолжая бесцельным взглядом блуждать по пикам дальних сооружений. — Кремносцы всегда были такими. Словно я должна была отвыкнуть от этой обстановки. — Но сейчас ты в положении. — кое-кто не отступал. — Агнес... — Горго. Былая воительница по храброму имени Горго слабо выдохнула и повернула голову, встретившись с очами, напоминающими ей безоблачное небо, не осквернённое чёрным течением. Эти очи смотрят на неё с неописанной нежностью, отчего у Горго встаёт ком горле, и она опускает взгляд на чужие руки, перебирающие потрёпанные предсказательные карты. — Убери это. — слова звучат как приказ, но Агнес знает, что для неё это была скорее просьба. — Ты же знаешь, как я не люблю это. — «Это»? Что именно? — она поудобнее устраивается на мягких подушках и продолжает тасовать карты, пусть получается у неё это из рук вон плохо. — Гадание. Она никогда не питала любви к подобным вещам с того самого момента, как любое взаимодействие с предсказателями стало предвестником беды и горести. Она не помнила, когда в последний раз кто-то из последователей Титана Янус напророчил ей что-то хорошее. Или же самой Агнес, которая в последние месяцы ходила к этим людям всë чаще, а возвращалась от них всё тоскливее. Горго ненавидела, когда Агнес тосковала по любой из возможных причин. — Я ведь любительница. Да и совсем чу-чуть никому не вредило, правда? Её очи вновь заставили Горго отступить. Буйный характер смягчался, стоило знакомому голосу растянуться в особенно сладостной ноте. С Агнес они дружили уже не один год. Познакомились ещё до того, как восхищенный Царь Еврипон сделал Горго предложение руки и сердца, а сама девушка одолела голыми руками яростного льва. Иногда ей даже казалось, что свою подругу, так непохожую ни на одну другую в Каструме Кремносе, она знала с момента своего рождения, не меньше. — Может, ты урождённая дева из Янусополиса? — вдруг произносит Горго, вновь разглядывая яркий пейзаж по ту сторону стекла и продолжая бессмысленный диалог, только бы не наслаждаться тишиной: — А меня все эти долгие годы ты водила за нос, выдавая себя за местную, чтобы сблизиться? Ей кажется неправильным, когда наступившее молчание непозволительно затягивается. Вновь встретиться с Агнес взглядом она не решается, оставаясь непреклонной, поэтому о эмоции на чужом девичьем лице в этот момент способна только догадываться. Любые сомнения улетучиваются, когда Агнес наконец-то тихо хихикает, позабавленная недавними словами. На устах Горго, прикрытых поперевшей подбородок ладонью, расплывается довольная улыбка, совсем уж нехотя, ведь это обычный рефлекс на этот звук, что перекрывает мужские разговоры за окном и ласкает уши своей симфонией. Когда Агнес успокаивается, то слышно, как она неуклюже встаёт с подушек и аккуратно подходит к подоконнику, на котором Горго доселе и устроилась, да останавливается прямо за открытой для атаки спиной, которую в Кремносе с ранних лет учили прикрывать даже рядом с самыми близкими людьми. Насколько бы дорог ни был тебе человек, насколько бы сильно ты ему не доверял, открыть ему свою спину — всё равно, что заранее смириться со смертью и быть к ней готовым. Горго была из тех, кто смирился с этим уже давно. У Агнес насчитывалось столько неписанных возможностей отпустить тетиву и запустить острый наконечник в её ровную спину на поле брани, что пальцев на хватит. Пусть теперь-то они не были среди воющих друг с другом и бок о бок мужчин и женщин, Горго даже не колыхнулась, когда Агнес встала позади, положив шероховатые ладони не осунувшиеся плечи своей Царицы. Своей соратницы. Своей подруги юности. — Простите мне мою дерзость. — произносит наигранно учтиво, сжимая пальцы на загорелой коже около шеи. — Можно загладить свою вину и заплести ваши волосы в утончённую косу, дабы пряди не мешались на жаре? Горго ничего не отвечает и для Агнес молчание классифицируется как немое согласие. Она проводит по её золотистым волосам пальцами, оценивая, насколько сильно те запутанны, после чего берёт гребень и с особенной аккуратностью принимается за работу. В комнате вновь оседает тишина. Их дыхание и гул за окном — единственное, что здесь отчётливо слышимо. Горго не издаёт ни звука, даже когда гребень своевольно дëргает её за особенно спутанное место, а Агнес тихо извиняется. Её мысли, кажется, вновь рассеиваются, как бывает в последнее время, отчего она не может на них даже сосредоточиться. Ей хочется думать о многом: о своём замужестве, о положении, о беременности, о статусе, о будущих сражениях, к которым она теперь не может приступить. Однако голос Агнес моментально выводит её из всех назойливых раздумий, приводя в чувство. — У тебя очень красивый цвет волос. — говорит мечтательно, уже заплетая тугую косу. Пальцы ловкие, быстрые. Таким не подвластен тяжёлый меч, лишь стрелы, что невесомо лежат в ладонях. — Я бы даже сказала, что он по-настоящему царский. Если у тебя будет ребёнок, я надеюсь, что они достанутся ему. А если не достанутся, то, может, второму повезёт больше. Или третьему. — А я надеюсь, что твоим детям не достанется цвет волос твоего мужа. Горго чувствует, как тонкие пальцы напрягаются после её пожеланий, но своих слов обратно она не берёт. Карминные пряди Агнес кажутся слишком особенными, чтобы не обращать на них внимание. Горго помнила, как смотрела на них впервые при знакомстве — не отводя глаз, даже слишком нагло, слишком восхищённо, слишком завороженно и пристально, чтобы это можно было проигнорировать. Они были до того необычными, что хотелось провести по ним рукой, попробовать на ощупь, может, даже лизнуть. Да, странные мысли роились тогда в глупой головушке совсем бедовой и своевольной Горго. Агнес была воплощением чего-то необъяснимого и интересного, что хочется сжимать и трогать. Может, именно поэтому Горго сделала её своей подругой и за запястье держала, только бы та осталась рядом. Она никогда не довольствовалась чем-то обыденным, особенно в былой юности, когда кровь в жилах закипала как вода на сильном огне. — Будет расточительно, если такой прекрасный оттенок, как у тебя, никому не достанется. Агнес ничего не отвечает, будто все слова становятся бессмысленными. Горго чувствует, как взгляд её лазурных глаз затуманивается, теряет чёткость и искру, что горит ярче самой видимой звезды на ночном небе в некоторых полисах. Она молча заканчивает свою работу, несколько секунд любуется ею, после чего перекидывает через плечо Горго на оценку. Ей нравится заплетённая коса, как и всегда, поэтому она не зажимает настоящую похвалу меж зубов. — Годы идут, а твои косы всё чудеснее. Будет как нельзя кстати, если у тебя родится дочка. Она теребит бантик, завязанный шёлковой лентой на кончике, после чего трогает чудотворную заколку на затылке, — которой Агнес добавляет прическе определенного шарма, — а потом неприкрыто улыбается. Слова ли эти, произнесённые с самыми благими намерениями, а может быть улыбка, которая освещает черты лица Горго, но Агнес вдруг сжимает губы, хмурится, а потом тяжко вздыхает. Так тяжко, что на душе чувствуется падение огромного валуна. — Они сказали не надеяться. — тихо-тихо признаётся Агнес и любой намёк на веселье и радость растворяется, делая лицо Царицы таким равнодушным и величественным одновременно. Агнес невыносимо от этого пронизывающего до костей взгляда, но не признать, что Горго создана для того, чтобы править и заставлять трепетать, она не посмела бы. — Ты опять про эти... — Да, я так отчаялась, что не вижу иного выхода. — её голос ломается, однако слёз не видно. Кремносцы отрицают их существование. Такого слова, как «слёзы» не существует в кремноском языке. Рыдать дозволено только поверженным врагам, ведь пасть ещë ниже перед смертью они уже не могут. — Я хожу к жрецам, чтобы только услышать благую весть, успокоиться, но мне каждый раз говорят одно и то же. Одно и тоже... Смириться. — Агнес. — Ничего не говори. — она отворачивается и замолкает, не желая доверять своему голосу. Горго знает, как Агнес хочет детей. Наверное, это её самая заветная мечта, которую Горго ранее не разделяла, поскольку ей было это чуждо. Ей были нужны подвиги, слава, признание, но не дети. На все слова про будущую семью ей приходилось только пожимать плечами, да говорить: «Ты, Агнес, моя семья», на что доводилось получать усмешку и лёгкий тычок в бок. Но вот Агнес однажды вышла замуж, отдалилась от подруги, у неё появилась семья, но неполная. Не та, которую хотелось этой девушке. Горго повторила её судьбу чуть позже, но более торжественно. Её муж — Царь, а не рядовой солдат, который когда-нибудь умрëт никому неизвестный на поле боя, а под её сердцем — ребëнок, о существовании которого она узнала две недели назад, а её народ и Агнес в частности — неделю. Агнес улыбалась ей в ответ и было видно, что она рада данной новости, рада взаправду, вот только тоска не могла исчезнуть. Её можно было спрятать, но не искоренить, не вырвать с корнем и выкинуть. Уже не секрет, что Горго ненавидела, когда Агнес тосковала. Ненавидела это выражение на её кругловатом лике. Ненавидела этот изгиб бровей, говорящий красноречивее любых слов. — Агнес. — Ничего не говори. — повторила вновь. — Я не хочу ничего слышать. — Агнес! Голос громогласный, каким Горго могла заставить заткнуться даже строптивых мужчин, что уж говорить об этой хрупкой на вид девицы. Однако Агнес лишь вздрогнула, явно не ожидав подобного тона в свою сторону. Руки воительницы сами схватили сутулые плечи, сжали сильнее, чем следовало, почти болезненно, да развернули их обладательницу лицом к себе. Горго пришлось даже встать, чтобы предотвратить любые мысли своей подруги о побеге. Вспоминалась юность — такая пылкая, яркая, громкая. Горго не скупилась тогда на слова, не следила должным образом за брошенными выражениями, отчего её тон мог быть грубым, где того не следовало, а мог быть и безразличным там, где требовалось что-то твёрже. Сейчас эти чувства притупились, с возрастом уже приходило умение следить должным образом за языком, вот только в этот момент хотелось дать волю всему тому, что не обязано было обличаться в слова. «Девушки должны быть сдержанными, всепоглощающая ярость для мужчин» — сказал ей когда-то дорогой отец при забытых временем обстоятельствах. Плевать, о чём он тогда ей вторил. Горго всегда была слишком своенравной, чтобы подавлять характер. Даже сейчас, несмотря на то что возраст умерил её пыл в несколько раз, который умел разгораться нетушимым пламенем в былые времена. — Ты же знаешь, что я готова на всё. — говорила чётко, чтобы каждая буква отлетала от зубов, как нечто неотвержимое. — Даже если мне придëтся своим копьём склонить всех этих лесных тебе приспешников Титана Трёх Врат в поклоне, но я не могу... Не может... что? Заставить их разговорить своего Титана? Добиться молебных слов о прощении за все те слова, что вызвали в сердце Агнес неизлечимую боль? Заставить их убеждать её подругу в том, что у неё ещё есть шанс обрести то будущее, которое она так ожидала? Но изменит ли это всё той судьбы, которая была предрешена? Или нет и не было никогда никакой предрешëнности? Молчание, видимо, обеспокоило Агнес ещё пуще. Её рука прикоснулась к щеке Горго: вначале нерешительно, а после смелее, отчего ресницы дрогнули. Пальцы на плечах ослабели, расслабились, как и всё тело под этим прикосновением. До этого удивленные лазурные очи вновь смягчились, возвращаясь к тому игривому блеску, чем руководствовались до этого разговора. — Не можешь заставить их предсказать то, что я хочу услышать, да? — сдержанность в тоне разрезала глубже вражеского клинка. Горго покачала головой. — Не могу, но и не хочу. — ладони покинули плечи и прислонились к лопаткам, притягивая Агнес ближе в объятия, которые хотели бы ободрить, но были слишком неуклюжи. Именно с ней Горго научилась обниматься, чем не могла похвастаться в прошлом. Да и в том прошлом, которое потонуло в песках забытья, не было тех людей, кого хотелось бы прижимать к себе так, как Агнес. — Потому что их предсказания — пустышка, которым ты внемлешь. Именно, не предрешённость, а всего лишь пустышка, которую хочется выбросить. Предсказания — чушь, сказанная чьими-то устами, которые хотелось закрыть навсегда. Горго никогда не искала тех, кто рассказал бы о её будущем. Бессмысленно. Её будущее — её творение. — Мы сами определяем своё будущее, а не слушаем каких-то всезнающих поклонников своего Титана, который давно уж замолчал и потерял всякий интерес к собственным последователям. Они шепчут этому божеству молитвы, но не получают ничего в ответ. Их слова совершенно ничего не значат. Особенно они не заслуживают твоей грусти. Тишина. Такая осязаемая, что можно дотронуться пальцами. Солнечные лучи обжигают сильнее обычного, а воздух в комнате кажется душным. Агнес обнимает в ответ спустя несколько томительных секунд. Её руки подрагивают, что напряжённая Горго замечает сразу же, но ничего не говорит. Она уже сказала достаточно. — А что тогда значит, Горго? У меня не будет ребенка... — Будет. — Я не стану матерью, как того хотела. — Станешь. — Муж меня бросит. — Не велика потеря. — Горго! Они отстраняются друг от друга. Лицо Агнес смешивает в себе обиду и возмущение, что не может не заставить усмехнуться. Горго прилагает все усилия, дабы остаться непоколебимой и не закатить глаза к небу от её недовольства. Вместо этого берёт её за руку и подносит ладонь к своему животу — туда, где должна скоро образоваться настоящая жизнь, которая после напишет собственную судьбу, наполненную самыми яркими моментами жизни, не исключая потери и сложности, которых достаточно всем. Агнес хмурится, совсем не оттаивая. Она переводит недоуменный взгляд с живота Горго на её умиротворенное лицо, но последующие слова выбивают из неё весь воздух: — Тогда нянчи моего. — оценив мгновенную ошарашенность подруги как нечто удовлетворительное, продолжает: — Почему у моего сына не может быть сразу двух матерей? Я думаю, он ничего не потеряет. — Горго, о чём ты?! Я же... Ты же... Это нелепо, и ты это прекрасно знаешь. — Нелепо твоё поведение, а я дело тебе толкую. Я знаю о твоей мечте также ясно, как ты всегда знала о моей. Ты была рядом, когда я стремилась к оной, а я готова быть рядом, когда ты стремишься к своей. Я готова сделать всё, чтобы исполнить её. И я хочу... Чтобы ты тоже хотела этого, а не опускала руки из-за сквернословия. Агнес теряется, явно не понимая происходящего, не зная, как реагировать и что говорить. Она открывает рот, только чтобы закрыть его с глухим выдохом. Она отворачивает лицо, смущаясь, злясь, смягчаясь, удивляясь. Она прикладывает руку к лицу, массирует висок, но вторая ладонь не покидает живота подруги, что удерживает её там. Смесь неверия, непринятия, отрицания и нежности бурлит у неё под кожей, и Горго видит это. Только когда молчание затягивается, она отпускает её руку и отходит к столу, где с особой осторожностью разложены все украшения по определённым категориям. Горго не волнует, как эти дорогущие безделушки лежат у неё на виду, но ценит то, что Агнес сама навела здесь порядок, чтобы ей было легче. Вот только то, что интересует Горго, находится не прям перед глазами. Из всех шкатулок она выбирает самую непримечательную, блеклую и потрёпанную, не достойную никакой госпожи. Она открывает и оценивает содержимое, прежде чем вернуться к своей подруге, всё ещё растерянно стоящей на том же месте, где её оставили. — Не знаю, когда мы увидимся ещё. — начинает Горго, открывая крышку и вытаскивая оттуда то, что заставляет Агнес окончательно потерять дар речи. — Но знаю, что ты будешь грустить в одиночестве, пока я выполняю свои государственные обязанности, поэтому я хочу подарить тебе это. В её пальцах — заколка. Металл, отлитый в нежные формы. Крохотные цветы из позолоты, где каждый лепесток дышит изяществом. Агнес не привыкла видеть подобные вещи в руках Горго. — Это же твоя вещь... — Моя? Она делалась для тебя. Горго отвечает ей с такой лёгкостью, что любой бы почувствовал себя простодушно. Агнес качает головой, прижимая руки к груди, не касаясь подарка, не решаясь его принимать. — Я немного не понимаю... — Да что тут понимать, дурочка? — недолгий смех разливается по комнате, после чего Горго берёт ситуацию в свои руки. Она касается пальцами волос, что напоминают светлое вино, которое так любят распивать мужчины перед или после сражения. Удивительный цвет, но оттого такой любимый. Заколка цепляется за них, словно того и ждёт. Ждёт, чтобы не украсить итак обворожительный оттенок, а оставить что-то от девушки, которая любуется этими волосами с самой первой встречи с их обладательницей. Цветы вплетаются в волосы около уха. Золото, теплое и глубинное, переливается оттенками меда и спелого зерна, играя с бликами при повороте головы. Кажется, стоит лишь прикоснуться – и лепестки зашелестят, напоминая о летних лугах, о ветре, который когда-то разбросал по земле эти драгоценные искры. Агнес сперва не решается прикоснуться, попробовать на ощупь, но ловя на себе выжидающий золотистый взгляд Горго, что так схож с этой заколкой, сдается. Кончики пальцев очерчивают края заколки, а губы трогает нежная улыбка. — Я искала мастера ещё давно. Нашла одного в Каструме, но его творения были мне тогда не по карману. — Горго говорит легко и свободно, осматривая работу старого умельца. — Сейчас же я смогла позволить себе и такую роскошь. Иногда мой статус, кажется, как нельзя кстати...Скажи мне, Агнес, ты будешь её носить, не снимая? — Не снимая? Что, даже во сне? — она робко хихикает, не в силах посмотреть в глаза напротив. Пальцы всё также теребят заколку, теперь в разы увереннее. — Мне же будет неудобно. Больше Горго ничего слышать не надо. Агнес будет его беречь, будет его носить, будет смотреть на эти лепестки и вспоминать о своей подруге. Может быть, она будет перебирать её в пальцах, когда недуги вновь коснутся сердца, намереваясь сделать больно. За новыми объятиями тянется уже сама Агнес, на что Горго с готовностью отвечает. Не волнуют их никакие разговоры за стенами этой комнаты, никакое щебетание редких птиц, никакие тревоги и радости остальных людей, что их не касаются. Они садятся на подоконник вместе и сидят так, раскачиваясь со сплетёнными за спинами друг друга руками, лелея тишину и благодать, такую редкую в их мире, где беды накладываются одна на другую, образуя слои чего-то неприятного, тягучего, неизбежного. — Горго... — Агнес первая нарушает заветную тишину, чем заставляет подругу сморщится на секунду-другую, но ответить готовым мычанием, говоря о том, что она вся во внимании. — А.... А ты тоже была у предсказателей? От такого смущённого вопроса она резко отстраняется и чуть-ли не вырывается из объятий, вглядываясь в лицо Агнес, будто там есть ответы на всплывающие в черепушке вопросы. Однако, не находя ничего удовлетворительного, Горго опешенно отвечает вопросом на вопрос: — С чего ты решила? — Ну... Ты обмолвилась минутами ранее, что у тебя будет сын. А откуда тебе это знать? — Ах... Ты об этом... — Горго смягчается, вновь притягивая её ближе. Щека прикасается к чужой макушке, веки смыкаются, а тело расслабляется, как после купания в хорошей воде. Голос вялый, почти что сонный. — Так это же материнское чутье, не более. — Вот оно как...— Агнес устраивается поудобнее, отчётливо слыша, как бьется чужое сердце и сохраняя этот звук в своей до одури хорошей памяти. — Ты будешь отличной матерью, Горго. Больше не требуется слов, но что-то незавершённое витает между ними, как неиспользованная гильотина. Горго собирается с силами, чтобы прошептать в бархатные волосы с нескрываемой никакими чувствами уверенностью: — Ты тоже, Агнес. И самой Агнес кажется, что она может поверить хоть раз не пророкам Титана Трёх Врат, не мошенникам с улиц и храмов, которые они захватывали, а той, кого считает частью своей неполноценной семьи.