III глава.

Ирония судьбы была в том, что именно сейчас, спустя многие годы, в её горле вновь встал тот горький, знакомый с детства ком. Ком отнюдь неприятный, что заставлял глаза предательски слезиться, а мир перед ними немного расплываться. Хотелось дать волю слезам, как тогда, в далёкой юности, стоило тётушке Десме отругать её за кривые стяжки и уколотые в кровь после игл пальцы. «Неуклюжая! Неумеха ты!» — говорила она в сердцах, но для совсем ещё юной девочки эти слова были словно пощëчины. От такой боли не спасали ни попытки утереть слёзы тыльной стороной ладони, ни самоубеждения о прекрасном завтра. Нрав тётушки закалил её душу, как сталь закаляют в ледяной воде. Офелии, девушке куда более нежной и ранимой, пришлось смириться с этой суровой опекой. Ведь кроме Десмы у неё никого и не было. Лавка тётушки с её запахом дорогих тканей и старого дерева было единственным местом, где её всё-таки ждали. Десма ругала её, ворчала, но — неизменно — оставляла у себя. Если бы Офелия позволяла каждой её колкости проникать в самое сердце, оно бы давно разорвалось, как перезрелый плод. Но сейчас, сидя в комнате с полузакрытыми ставнями, она чувствовала, как давно возведённые укрепления дают трещину. Холодные пальцы бесцельно мяли кусок шелковистой ткани, и от этого бессильного жеста хотелось плакать ещё больше. Она кусала губы, а взгляд, словно прикованный, упирался в пламя свечи в медной лампаде. Огонёк колыхался. Офелия хмурилась, но не из-за слабого освещения, а от невероятного напряжения, с которым пыталась сохранить на лице маску безразличия. Вся она была напрежена, как тетива лука. Нерешительность сковала её по рукам и ногам. — Обычно ты сутулишься и горбишься. — голос разрезал нависшую тишину, как ножницы разрезают особенно поддатливую ткань. — А сейчас выпрямилась, как струна, ух! Будь ты мне чужой, я бы подумала, что ты готовишься возвестить мне дурную весть. — Обычно именно такие я вам и «возвещаю». — заметила Офелия, но плечи всё-таки расслабила и немного сгорбилась над последними штрихами своей работы. — Это лишь в твоём восприятии они дурны. Всë, что твоему уму кажется скверным в Кремносе, для меня — обыденность. Офелия тихо хмыкнула. Тётушка, как всегда, была права. Порой её терзал немой вопрос: почему их души, выкованные в одном и том же жестоком горниле, столь разительно отличались? Десма была истинной дочерью этого места — суровой, непреклонной. Да, уже будучи женщиной в возрасте, она орудовала иглой, а не мечом, да и в битвах давно не учавствовала, но это не имело значения. Ведь дай ей любое оружие в руки даже сейчас, и она одолела бы парочку бравых ребят, прежде чем хитрое копьё противника вонзилось в её грудь. В Кремносе жестокость не была прерогативой мужчин. Женщины и девушки этого полиса впитывали её с молоком матери, носили в себе, как носят кинжал в складках одежды — для красоты, для угрозы, для дела. Офелия же была иной. И в этом заключалась её самая сокровенная, самая неисправимая беда. Её такой не воспитывали, она уже родилась с подобным «уродством» души — неумением и нежеланием причинять кому-либо боль. Было ли дело в матери, о которой Офелия ничего толком не знала? Быть может, в её жилах текла капля чужеземной крови, принесённая сюда из краёв, где не поклоняются Титану Раздора? Это была тайна, которую унёс с собой в могилу отец. Но Офелия смутно чувствовала: даже если бы разгадка вдруг нашлась, она бы ничего не изменила. Понять первопричину — не значит всё поменять. Сама мысль об убийстве, о намеренном мучении вызывала в ней омерзение. Вид крови, её медный, тёплый запах повергал в дрожь. А ярость, та слепая, звериная ярость, с которой люди кидались друг на друга, разрывая в клочья плоть, казалась ей величайшим падением, отречением от человеческого. Ей хотелось чего-то немыслимого здесь: возможно, миролюбия, а не разрушения. Мечтать об этом в Кремносе было глупо. — Я... — голос её оборвался, словно старая нить. Она сделала паузу, собирая в кулак всё своё мужество. — Чтобы вы сделали, скажи я, что собираюсь покинуть вас? Игле в чужих руках было суждено замереть на миг. Тишина в комнате стала заметно гуще. — Покинуть? — в голосе Десмы прозвучало не столько удивление, сколько насмешливый интерес. Она словно находила сказанное забавным. — Меня? И куда же, позволь спросить, направит свои стопы наша скиталица? Офелия не видела её лица, но кожей ощущала ту сухую ухмылку, что наверняка тронула тонкие губы. Десма иронизировала. — Я всегда знала, что вам будет радостно от меня избавиться. — Офелия не провогорила эти слова с грустью, нет. Скорее, лишь констатировала факт, о коем давно догадывалась. Конечно, тётушке было бы в сласть от неё избавиться. Десма любила тишину, любила своё ремесло, любила себя. Любви к Офелии в этом списке не значилось. — Как видишь, не прогадала. — Вы многое для меня сделали. — униматься было уже поздно. Она уже начала этот разговор. Последний их разговор, перед тем как Офелия покинет Кремнос раз и навсегда, оставив позади всё, что её окружало с того момента, как её отделили от матери. — Возможно, вам казалось, что я не ценила ничего из того, что вы мне дали, но это неправда. Слёзы всё-таки подступили. Зрение затуманивалось. Офелия не догадывалась даже, что эти слова будут такими сложными, что произносить их будет так эмоционально тяжко. — Вы приняли меня и заботились обо мне, хотя в этом не было для вас никакого прока. Обрабатывали мои раны, когда я не справлялась с шитьём, ругали, когда делала всё как вздумается, а не по правилам, учили и наставляли, рассказывали как правильно считать монеты, чтобы не обдурили, подсказывали там, где я не справлялась. Любили ли вы меня когда-нибудь? — молчание. Она никогда не понимала Десму. Не женщина, а загадка. Офелия видела только то, что было на поверхности, поэтому и ответила сама себе: — Не думаю, что любили. Но вы готовы были сделать для меня многое. И я хочу знать, почему? Ничего. Несколько капель уже успело скатиться по щекам, упасть на дрожащие пальцы, разбиться о столешницу. Игла перестала слушаться, окончательно убив всё желание работать. Офелия за время этой тишины успела вытереть залитые горечью веки, немного успокоиться, приговаривая себе, что тётушка не видит её слабости, что она даже не смотрит. Но Десма смотрела. Испепеляла задумчивым взглядом подрагивающую спину. — Твоя сентиментальность тебя когда-нибудь и погубит. — это всё, что она сказала, возвращалась к работе. Как можно было ожидать от настолько чëрствой женщины, которая не могла даже правильно запомнить и произнести её имени, какой-либо ласки? А Офелия ожидала, пусть и не хотела признаваться в этом. — Почему вы мне не отвечаете? — Потому что не вижу смысла в сантиментах. — сказала Десма, и её голос был ровен. — Чувства — роскошь для тех, у кого есть время на их пережёвывание. Ты и вправду решилась уйти? Офелия кивнула, шмыгнув носом. Кажется, сделала она это неуверенно, будто ещё не до конца понимала, взаправду ли задумала сбегать, либо же нагло себе врёт и не краснеет. — И куда ты пойдëшь? Кто примет тебя? — Есть... люди. Они действительно есть. Люди, чьих имён она не знала, о чьих убеждениях судила лишь со своей колокольни. Но они есть, и Певкест обещал ей, что она станет их частью. Вести её, правда, будет не желание угодить принцу-самозванцу, а давняя мечта найти место, что когда-нибудь станет ей домом. — Ты собралась...уходить из Кремноса? — тишина. Десма усмехнулась.  — Ясно. Куда же ещё. В степи, к врагам. Но, Оделла, твою нежную кожу, привыкшую к шёлку, первый же шиповник изорвёт в клочья. Ты не выживешь. — Офелия. — в бесчëтный раз поправила она Десму, смутно осознавая, что делает это уже на рефлексах, а не из-за раздражения. — И что, вы беспокоитесь обо мне? — Офелия поднялась с места. Её тело заныло от долгого сидения. Она обернулась, впервые за этот разговор глядя прямо в ту сторону, где восседала тётушка. — Не понимаю лишь, к чему такие риски. — отрезала Десма. Её лицо в полумраке было подобно старой, потрескавшейся маске. Ни морщинки не дрогнуло. Может, оно и к лучшему. Меньше будет терзаний из-за решения уйти и оставить эту лавку в позабытом прошлом! — Тебе настолько противна твоя суть, что ты готова умереть в лесах от голода или чьих-либо когтей, только не остаться здесь? — Вы всегда неплохо отзывались о моём отце, тётушка. — Офелия неожиданно сменила тему, не отвечая на заданный вопрос, и её слова повисли в воздухе. Десма медленно подняла взгляд из-под нависших бровей. Её глаза, чёрные, как червоточины в старой древесине, уставились на девушку. Чтобы не дрогнуть под этим взглядом, Офелия принялась механически складывать инструменты на рабочем столе, подчиняясь вбитому за годы правилу работы: порядок прежде всего. — Наверное, это единственный человек, который вызывал в вас хоть какие-то положительные эмоции. Я не права? — К чему ты клонишь? — тон оставался ледяным, но где-то в его глубине, возможно, ей почудился едва уловимый скол. — Вы взяли меня по его просьбе. Растили — по его воле. — Офелия расправила складки только что сшитого хитона, своего последнего труда в этой лавке. Работа была добротной, крепкой, но лишённой изыска — платье для кухарки или прачки. Не для леди. —  И если я уйду и сгину где-то в дороге... разве он не разочаруется в вас? Разве вы не предадите его последнее доверие? Именно это вас и волнует, не так ли? — Мне всё равно, что будет думать обо мне мертвец. — Нет, тётушка. Вы врëте. — тихо, но твёрдо сказала Офелия. Она взяла со стула потёртую суму — всю свою пожитку — и перекинула её через плечо. Проходя мимо полок, уставленных рулонами тканей, коробками с нитями и пуговицами, она запрещала себе озираться по сторонам. Каждый предмет здесь стал частью её жизни. Скучать она будет ещё долго и мучительно. — Вам никогда не были безразличны ни его мнение, ни его желание. «Ведь мой отец буквально единственный, имя которого вы называли правильно, а вы одна во всём Кремносе, кому он доверил своего ребёнка после смерти. Какая глупая ирония.» — думала она, но не решилась сказать этого вслух, боясь, что этим только напрасно заденет тётушку. Десма редко звала её отца по имени. Но иногда — раза два точно — это всё-таки случалось, и в её окаменевшем голосе звучала такая ясность, что Офелия ловила каждый его звук. Она говорила, что мёртвые, живые, — да кто угодно — недостойны того, чтобы она их помнила. Но она помнила. Связь её отца и Десмы, будь то дружба, братство по оружию или что-то ещё, оставалась для Офелии загадкой. Десма, скупая на слова и щедрая на укоризну, ни разу не рассказала об их далёких отношениях. Офелия мало что могла вытянуть из этой упрямой женщины. Когда она спрашивала об отце — Десма недовольно сетовала, а когда о матери — только молчала. Отношения за время знакомства Офелии и Десмы были далеки от родственных или дружеских, даже не смотря на то, что с детства девушка привыкла называть свою опекуншу ласково «тëтушка». Но всё же, если так подумать... Офелия будет скучать. Знала, что будет. И не раз ещё захочет вернуться. — Куда ты собралась? — голос тётушки остановил Офелию, когда та уже хотела отодвинуть занавеску и выйти на свежий воздух. Офелия обернулась. В темноте она видела лишь смутный силуэт, откинувшийся на спинку стула. — Мой рабочий день окончен. — она улыбнулась. — Я домой. — Я не об этом. — Десма махнула рукой. — Куда ты пойдёшь после? — Хм... — конечно, никто здесь не собирался говорить правду, но была ли она вообще, эта правда? Она отправится туда же, куда и все предатели нынешнего Царя, пока не найдёт место, где можно хорошо обосноваться. Какое-нибудь безопасное и спокойное. — Наверное, в полис, где люди никогда не поднимут друг на друга руку, а кровь не является отрибутом чести и величия? Хорошее начало для нормальной жизни, согласитесь. — Уйдешь — не сможешь больше вернуться. Только если как предательница. — Я знаю. — Офелия пожала плечами. В этом движении не было радости. Если бы она унаследовала от отца хоть крупицу его воинской сути, то смогла бы ужиться в этом месте... но ей достались лишь его грязно-золотые глаза. Она смотрела в них через зеркало, пытаясь временами вспомнить отчий взгляд.— Да и вы знаете, что я всегда ей была. Это не моя клетка. Я не могу здесь находиться. Всё происходящее вокруг тяготит меня... Последние слова она произнесла шёпотом, сдерживая дрожь. Молчание после растянулось, стало неловким, наполненным всем несказанным за долгие годы. Офелия глубоко вдохнула, вбирая запах воска, пыли и старого дерева — запах своего несчастливого детства. — Я запомню... — сказала она тихо, но так, чтобы Десме было слышно. — Запомню всё, чему вы меня научили. Она отодвинула тяжелую занавеску. На мгновение в щель хлынул свет умирающего дня, очертив её хрупкий силуэт, а затем и вовсе поглотил. Занавеска упала назад, колыхнувшись, и комната вновь погрузилась в привычный сумрак, нарушаемый лишь неровным дыханием свеч. Десма не шелохнулась. Она смотрела в ту точку, где только что стояла её воспитанница, но видела совсем не пустоту. Перед её взором проплывали размытые тени: воспоминания, которые пора уже было похоронить в руинах прошлого, от которых Десма так упорно отмахивалась, которые не воспринимала всерьёз. Не хотела воспринимать. Теперь в лавке снова воцарилась давящая тишина. Тишина подле мастера, оставшегося без подмастерья. Радовало ли её это? Сердце не выдало чёткого ответа. Оно лишь глухо и мерно билось в такт тиканью старых настенных часов, отсчитывающих время в опустевшем заведении. В последующие дни Офелия больше не приходила в лавку.

***

Сборы проходили сумбурно. Пытаясь отвлечь себя от назойливых мыслей, так и новоровящих искусать мозг, Офелия скиталась по комнатам дома, разбирая вещи. Каждый предмет — потëртый платок, треснувшая чашка, старые плиты — цеплялся за неё невидимыми когтями, шепча о привычном уюте, о безопасности стен, о жизни, которая, хоть и тесная, была ей знакома до последней трещинки на потолке. Куда они идут? В зябкие горные долины, где ветер свищет, как стрела, или в душные, пыльные равнины, где солнце выжигает всё до тла? Нужно ли ей брать несколько одинаковых фасонов одежды друг другу на замену, или их путешествие будет проходить через небольшие поселения, где она сможет купить новые одеяния на замену старым? А за что именно будет покупать? Но если взять всё «необходимое» с собой, не станет ли багаж неимоверно тяжёлым? Желание бросить всё, отречься от своего дерзкого решения и остаться, с каждым мгновением оседало в её груди. Оно было почти побеждающим. Возможно, ещё минута, ещё один взгляд на закат в окне — и она бы сдалась, объявив весь свой порыв юношеской блажью, и никуда не пошла. Но в дверь постучали. Звук разнëсся по коридору и донëсся до Офелии, заставив вздронуть от неожиданности. Она замерла посреди спальни, уставившись на бедное разнообразие своего гардероба, разложенного на кровати. Вопросы, бесплодные и роящиеся, как мухи, жужжали в её сознании, не давая ясно мыслить. Прогнав нерешительность, Офелия подошла к входной двери и резче, чем следовало, открыла её. Уже знакомое умиротворенное лицо предстало перед её взором. Оно расплывалось в доброжелательной улыбке, хотя глаза оставались такими же непроницаемыми, как и всегда. — Певкест... Горло щекотливо першило после долгого молчания, отчего Офелия зашлась в кашле, пропуская родственника внутрь и запирая за ним дверь. Певкест молча обвёл взглядом домашний хаос — разбросанные вещи, открытые сундуки, следы поспешных решений. Здесь действительно пронёсся ураган. Офелия захрустела пальцами от нервов, почти сразу же возвращаясь к своей работе. — Совсем не знаю, что взять с собой. Я никогда не отправлялась в подобные путешествия. Ну, ты понимаешь. — затараторила она. Слова понеслись сами, пытаясь заполнить пугающую тишину и заглушить внутреннюю тревогу. — Как видишь, я очень волнуюсь. Я правда благодарна тебе, что ты ручился за меня! Это очень мило, да. Ты единственный, кто не осуждает меня за настолько наивные стремления. Не качай головой! Я знаю, что ты считаешь меня глупой и наивной, как и все остальные. Но даже если и так, меня это не обижает. Я совсем не против подобного отношения. Лучше я буду оставаться милой и глупой, чем стану жестокой и... Он не дал ей договорить. Его пальцы мягко сомкнулись на её запястье, останавливая поток бессмысленных слов. Без малейшего сопротивления она позволила ему усадить себя на скрипучий стул у окна. Сидя, словно приговорённая, она наблюдала, как он, молча и методично, начинает разбирать её хаос. Его руки двигались уверенно: одна одежда откладывалась в сторону, другая безжалостно возвращалась в глубину шкафа. Она не следила за логикой его выбора. Её взгляд блуждал по комнате, упираясь в окно, за которым медленно гасли краски дня. Когда отец ещё был жив, это окно никогда не было открыто. Он вечно занавешивал его, создавая в своей комнате непроглядный мрак. Время в этой темноте тогда будто бы останавливалось — так Офелия думала в детстве. Возможно, так думал и её родитель, она уже не узнает. Стоило отцу умереть, и мрак перестал быть ей любим, перестал нести спокойствие и умиротворение, перестал останавливать время. Все окна в их доме теперь были настеж распахнуты, запуская любой источник света, никак иначе. — Ты знаешь, что меня это беспокоит. — начала она, и Певкест обернулся на голос. — До чего же я дошла, что бегу из города с мятежниками... Скажи, Певкест: ты веришь в это? В их «принца», в их высокие слова? Юноша кивнул. Кивнул сразу, без тени сомнения. И от этого быстрого, безоговорочного согласия она на мгновение застыла, после чего простонала и закрыла лицо ладонями, сгорбившись, пытаясь стать меньше, спрятаться от этого мира. Пока она сидела так, он продолжал своё дело, не обращая на неё внимание. — А я не верю. — признание было горьким, как полынь. — Не верю, но всё равно иду с вами, потому что если кому и доверяю, то только тебе. Ты сказал, что я смогу уйти от вас, когда пожелаю. Это всё ещё правда? Молчание, которое заставило её непроизвольно напрячься. Потом — очередной кивок. — Будет ли всё так просто, как я себе представляю? Певкест, наконец, перестал безостановочно работать руками, да ходить по комнате, и вскоре остановился напротив неё. Медленно опустился на колени, взял её руки в ладони и без усилия сжал. Он заглянул в её глаза, удерживая, приковывая, и Офелия послушно ответила на этот взгляд. Она хотела увидеть в обсидиановых радужках хоть что-то, что заставило бы её успокоиться. К огромному сожалению, она не увидела того, чего так сильно желала, но всё же сумела обмануть саму себя. Поверить в то, что все её опасения напрасны, а настороженные мысли — очередные бредни. Благодаря этому самообману Офелия выдохнула, прогоняя как можно дальше любые наваждения. — Всё хорошо, Певкест. Спасибо. Она медленно наклонилась и коснулась губами его лба — жест родственной близости. В груди ныла щемящая истина: «Нас только двое. Ты и я. И больше никого, кто назвал бы нас семьёй. Как горько это иногда осознавать». Но где-то впереди, за горизонтом этого путешествия, их всех ждал иной перекрёсток. День, когда и с ним Офелии придётся расстаться. Когда их дороги разойдутся, и она будет слышать о его судьбе лишь в обрывках чужих сплетен, но не увидит её воочию. Когда именно наступит тот день — они не знали. Они не были прорицателями. Они были всего лишь двумя людьми, отважившимися плыть против течения. И сейчас Офелия отчаянно молила любых Титанов, что слушают и могут услышать, чтобы их последнее прощание в будущем было невыносимым лишь от разлуки, а не от вечного молчания смерти кого-либо из них.

***

Никаких возвышенных пейзажей с этой крыши увидеть было нельзя. Лишь потрескавшиеся крыши, кривые переулки, а ещё можно было ощутить вонь трущобной жизни, поднимавшейся в знойном мареве. Но Мидеймос упрямо смотрел вдаль и ровно дышал. Он видел не людей, а медленное, апатичное движение — силуэты, плетущиеся по своим делам. Не слыша их говора, он наблюдал за немой пантомимой жестов: взмахи рук, кивки, пожимания плеч — весь скудный язык тех, у кого не осталось ни сил, ни слов для более живых действий. Замечал он и детей — чумазых, проскальзывающих зигзагами между взрослыми. Увидел и старца, чье тело было измазано в пыльной дороге, с иссохшей, костлявой рукой, протянутой в желании милостыни. Золотые монеты, зажатые в кулаке Мидея, внезапно обожгли ладонь. — Не самое приятное зрелище для человека вашего положения, принц Мидеймос. Голос за спиной не заставил его обернуться. Он даже дыхания не сбил. Подробное хладнокровие заставило его хорошего знакомого сначала подойти ближе, а после и вовсе осмелиться присесть рядом, на краю крыши блеклого здания, куда принц волею судьбы решил забраться скоротать своё время. Гефестион и не надеялся его найти здесь, но удача сегодня благоволила ему. — Это тоже Кремнос. — произнес Мидей. В его голосе не было ни гордости, ни брезгливости. Лишь холодная, взрослая констатация, тяжеловесная для пятнадцатилетних плеч. Он был старше своих лет — так заверял Кратос. И это была далеко не лесть. До встречи с ним Мидей не знал ни цифры своих лет, ни имени, ни места рождения. Пятнадцать. «Возраст, чтобы сражаться в первых рядах, но не вести их» — наставлял Кратос. Мидей с ним не спорил. С Кратосом не спорили. — Лишь его тень. — возразил Гефестион, разглядывая собственные ладони. Ему они были интереснее людей, блуждающих внизу. — Настоящий Кремнос — во-о-он там. — он махнул рукой в сторону, где высились, сверкая, мраморные громады акрополя. Солнце, казалось, избирательно лило свой свет, одаривая позолотой купола храмов и дворцов, и намеренно обходя стороной эти кривые улочки, оставляя их в полумраке. — Бывали уже в самом сердце, ваша милость? — Да. — Мидей кивнул. — Кратос водил. И не раз. И в памяти его, небогатой на образы, всё-таки всплыли те посещения. Впечатлений было достаточно. Блеск позолоты на воинах был таким ярым, что резал глаза. Гул голосов на рыночной площади — не живой говор, а давящий рёв. Запахи — не земли и пота, как здесь, а густая смесь дорогих благовоний, жареного мяса и чего-то ещё, чего-то металлического. Крови? Также он помнил идеальные белые колонны, уходящие далеко в голубое небо, дороги с выложенными плитами, внешнюю красоту дворца, о которой раньше он даже не подозревал. И лица — самодовольные, надменные и равнодушные. Это был не город, а гигантский, прекрасно отлаженный механизм, в котором он чувствовал себя песчинкой, а не важной шестерёнкой, какой и должен быть по чужим повериям принц. — Красивые места, хорошо одетые люди, близость к роскоши, сражениям, развлечениям, Царю... — продолжал Гефестион с легкой тоской в голосе. — Шумно. — перебил его Мидей, фыркнув. Гефестион вырос в сердце Кремноса — он как-то раз сам упомянул об этом при разговоре. Для Мидея же те красивые места были чужими, поэтому он и не понимал их ценности. — А вам трудно угодить. Нет, не трудно. Мидей был непривередлив во многих вещах, ежели не во всех. Жизнь, вернее, борьба за выживание в Царстве Душ выжгла из него всякую привередливость. Эти трущобы с их вонью, нищетой и полумраком, после той леденящей вечности казались ему воплощением почти-что-рая. Но он понимал: для тех, кто родился и умирал в этих покосившихся лачугах, истинный Кремнос был там, в сиянии самого солнца. Столица Каструма Кремноса. Дом принца Мидеймоса. Ему все постоянно твердили: «Вон там твои истинные владения», но он видел лишь расплывчатые очертания светлых башен на горизонте. Где-то там, в одном из тех сверкающих залов, на троне, возможно, восседал человек, чья кровь текла и в его жилах. Тиран. Отец. Мидей не помнил ни его лица, ни лица матери, ни интерьеров дворцовых покоев. Его память была как выжженное поле, а воображение — скудным и нецветущим. Когда Кратос вдохновенно описывал ему былую славу, подвиги предков, блеск двора, Мидей слушал, но не видел. Для него это оставалось плоской хроникой, лишенной красок, запахов и смысла. Другие люди — его люди — наоборот, выглядели воодушевленно, когда им выпадала возможность поведать ему о Царе Еврипоне, Царице Горго, о мраморных галереях, где эхо хранит шёпот заговоров. В такие моменты в их глазах загорались не его мечты, а их собственные. Внезапно тишину разрезал медный звон колокола. Звук шёл издалека, от самых стен акрополя, но был тяжелым и безжалостным, словно удар тупым молотом по наковальне небес. Он проходил над трущобами, заглушая будничный гам. Гефестион вздохнул. — Кого-то ведут на эшафот. — пробормотал юноша, и его взгляд, обычно такой ясный и насмешливый, внезапно расфокусировался. — Будет ли так же звонить медь, когда придут и за нами? Когда выловят, как крыс в подполье... Когда мы станем частью великого меча самого Никадора. — Не говори ерунды. — немного грубо отрезал Мидей, поворачиваясь к нему. Он зацепился взглядом за греческий профиль своего знакомого — прямой нос, подбородок, поджатые в напряжении губы. — Смеешь верить в худшее прежде, чем возьмёшься за оружие? — Я верю только в вас, ваша светлость. — ответил Гефестион, не побоявшись встретить взгляд своего принца. На его лице, ещё не тронутом шрамами жизни или взрослой щетиной, вдруг заиграла привычная улыбка. Секундами ранее её появление ничто не предвещало. — Но как воин, я обязан рассматривать все исходы событий. Даже самые беспросветные. — Ты слишком молод для опытного воина. — усмехнулся Мидей. С Гефестионом он мог позволить себе это — быть просто почти-сверстником, почти-другом. С ним было приятно проводить время, и Мидей это очень ценил. — Я старше вас, ваше величество. Мидей не ответил, лишь усмешка замерла на его губах. Тишина между ними нависла снова, но теперь её наполняло не напряжение, а странное, взаимное понимание. Её нарушал лишь ветер, завывавший в трубах и щелях. Колокола уже успели стихнуть. — Мы выступаем завтра вечером? — наконец спросил Гефестион, возвращаясь к делу. — Да. Сумерки — наш союзник. Город в это время дремлет, даже если сон его чуток. Тем более меньше глаз... А Агазон... Ты уверен, что ему можно доверять? — Уверен. Относительно уверен. Он верен нам настолько, насколько способен быть верным человек его склада ума. — Это хорошо? — Хорошо. Мидей кивнул. Его мысли уже неслись вперёд, раскладывая план скорого побега. За ним пойдёт гораздо больше людей, чем он рассчитывал изначально. Для более надёжного эффекта скрытности следовало бы разделить их на две, а может и на три группы — так шанс остаться незамеченными немного возрастал. Нужно было узнать, сколько у него вообще последователей. — Вас беспокоит ещё что-то. — как кстати заметил Гефестион. Некоторое время он наблюдал за напряжённым выражением лица своего принца, прежде чем решился заговорить. — То, что мы должны вскоре покинуть Кремнос, верно? — Я уже привык здесь находиться. — Мидей не стал отрицать. — В этом месте относительно спокойно: кормят хорошо, а рядом есть не чужие люди. Но я знаю, что придëт время, и мы сюда ещё вернёмся. А что будет дальше — не представляю. — Дальше вы отберёте у тирана корону и станете во главе Каструма Кремноса. — ни капли сомнения. Ни крупинки предвзятости. Лишь оголëнная уверенность. — Однако, я уже вижу, как хмурятся ваши брови. Вы недовольны моими словами? — Я не слепой и вижу, как любят меня люди. — осторожно начал Мидей. — Я забираю их с собой из Кремноса, но они идут за мной лишь только ради того, чтобы однажды я всё-таки вернулся и забрал то, что моё по праву. — Они идут за вами, ваша милость, потому что хотят быть с истинным правителем, а не с человеком без чести. Наступила пауза. Ветер стих, и на город опустилась звенящее молчание, будто сам воздух затаил дыхание в ожидании дальнейших слов. Внизу, в узких переулках, движение замерло, а людей стало в разы меньше. Неприятные отголоски колокола всё ещё висели в воздухе. Испуганные, они решили попрятаться в своих домах, тем временем как в столице, скорее всего, народ был бы не прочь лицезреть момент казни, делая из него развлечением для самих себя. — Но не будем о высокой морали, ваше величество. —наконец нарушил молчание Гефестион, отряхивая невидимую тяжесть с плеч. — О подобном вам лучше рассуждать с Птолемеем. Беспокоит ли вас что-нибудь ещё? — Кроме твоей неуëмной страсти давать мне всё новые титулы? — Мидей поднял бровь, и в его глазах мелькнула живая, почти мальчишеская ирония. — Нет. — Тогда я оставлю их для официальных речей. — с легким, театральным поклоном ответил Гефестион. — Благодарю. Ещё одна заминка не продлилась слишком долго. Насколько бы комфортным ни была компания Гефестиона, остаться в ней до следующего дня он попросту не мог. Наконец, Мидей поднялся. Ветер, словно обрадовавшись этому движению, рванулся ему навстречу, взъерошивая позолоченные волосы, делая их похожими на гриву молодого льва. — Проследи, чтобы к нашему отходу всё было готово заранее. — наказал Мидей, и в его тоне впервые прозвучали звуки не просьбы, а приказа. Всё ещё достаточно робкие, так как Мидеймос попросту не привык их отдавать. — Без суеты. Я с тобой ещё поговорю насчёт некоторых нюансов. А хотя, лучше сделать общее собрание. Да, так будет лучше. — Очень уж отвественное дело для меня, обычного вояки, Мидеймос. — Я знаю, что ты его исполнишь надлежащим образом. Он повернулся и, не оглядываясь, начал спускаться по грубо сколоченной лестнице, что вела вниз, в кишащий жизнью переулок. Гефестион ещё некоторое время сидел один, наблюдая за блеском золотых куполов вдали и утопая в меланхолии. Потом всё же склонился над краем, чтобы в последний раз взглянуть на уходящую фигуру. Он малость сомневался, что за это время Мидей уже не ушёл, но... Но он увидел его. Принц остановился у того самого старика, чья иссохшая рука всё ещё была протянута в пустоту и не двигалась. Не говоря ни слова, Мидей чуть наклонился, взял эту дрожащую ладонь и вложил в неё несколько золотых монет. Именно вложил, аккуратно сомкнув скрюченные пальцы в кулак. Старик что-то прошептал, пытаясь прикоснуться ко лбу Мидея, но тот, не отвечая ему и уворачиваясь от прикосновения, выпрямился и растворился в тёмных переулках, оставив за собой не шлейф величия, а тихий след немой милости. Гефестион откинулся назад, лёг на холодный камень крыши и взглянул на бархатное небо. Он подумал, что, возможно, они идут за ним не только из-за желания мести и не только из-за голоса чести. А за что-то большее. За что-то намного большее, чем слепая верность.