Часть 1

Тишина в кабинете полковника была не пустотой, а густым, бархатистым веществом, в которое Наташа вписалась как тень в тень. Ее черный комбинезон, сшитый по меркам с хирургической точностью, был не просто одеждой – он был второй кожей. Тончайшая, почти невесомая ткань обтягивала каждую выпуклость мышц, каждый изгиб тела с почти неприличной плотностью. Наташа чувствовала, как он прилипает к вспотевшей спине, как легкая резинка под грудью слегка врезается в плоть, создавая едва уловимое, но постоянное давление, напоминание о собственной форме и уязвимости. При каждом осторожном вдохе ребра расширялись под эластичной тканью, и она ощущала ее сопротивление, легкую стесненность, сменяющуюся освобождением на выдохе. Воздух в кабинете был спертым, пахло пылью старых бумаг, дорогим табаком и едва уловимым металлическим духом власти. Этот запах заполнял ее ноздри, смешиваясь с собственным тонким ароматом возбуждения от риска. Она была идеальным инструментом в этой тишине. Каждый мускул, от напряженных икр, готовых к немедленному прыжку или бесшумному шагу, до стальных бицепсов, управлявших тончайшими движениями инструментов для взлома, был подконтролен и отточен годами опасной практики. Ее миссия – проникновение, извлечение, исчезновение – была старым, хорошо знакомым танцем в темноте. Она знала этот кабинет, знала расположение каждого предмета мебели, каждую скрипучую половицу, как знала линии на своей ладони. Сейф в стене, замаскированный под панель с гербами, был ее сегодняшней целью. Холодный металл дверцы сейфа под пальцами в тонких сенсорных перчатках – единственное, что отделяло кожу от поверхности. Она чувствовала мельчайшие неровности краски, микроскопические царапины. Пальцы двигались с гипнотической точностью, слушаясь не только разума, но и мышечной памяти. Легкий щелчок подушечки указательного пальца на первой пин-кнопке, вибрация, передающаяся по кости, едва слышный гул механизма внутри толстой стали – все это сливалось в ее сознании в тактильную симфонию. Внутри, под кожей комбинезона, по спине пробежал холодок азарта, сменившийся волной тепла, сосредоточенной внизу живота. Опасность всегда возбуждала ее, заставляла кровь бежать быстрее, кожу – становиться чуть более чувствительной к малейшему дуновению сквозняка из щели окна. Именно в этот момент, когда ее сознание полностью растворилось в диалоге с металлом, когда ее тело было сконцентрировано на микроскопических движениях и слуховых нюансах, прозвучало это. Не громкий удар, не крик, а скрежет. Глухой, металлический, неумолимый. Звук тяжелого ключа, входящего в замок массивной дубовой двери кабинета снаружи. Он не просто ударил по барабанным перепонкам – он вонзился ей в солнечное сплетение, как ледяной кинжал. Весь мир сжался до точки. Воздух вырвался из легких коротким, беззвучным спазмом. Каждый мускул, только что расслабленный в концентрации, взорвался статическим напряжением. Сердце не просто заколотилось – оно ударило с такой силой о ребра, что боль эхом отдалась в висках. По спине, под идеально облегающим комбинезоном, мгновенно выступила ледяная испарина, резко контрастируя с жаром, накопившимся внизу живота. Ткань комбинезона, секунду назад почти неощутимая, внезапно стала смирительной рубашкой, сковывающей каждое движение, каждую попытку вдохнуть глубже. Пальцы, замершие на пин-кнопках сейфа, онемели, потеряв всякую чувствительность, кроме ледяного прикосновения металла. Губы пересохли мгновенно. В горле встал ком. Адреналин, сладкий и ядовитый, хлынул в кровь, заставив кожу головы неприятно зачесаться, зрачки – расшириться, пытаясь впитать больше тусклого света из окна, чтобы понять, откуда именно идет угроза. Время не просто остановилось – оно разорвалось. Один неуклюжий поворот ключа – и ее бесшумный, чувственный мир взрывался в хаосе. Где выход? Где укрытие? Или… оружие? Мысли метались, как перепуганные птицы, но тело уже готовилось к прыжку, к удару, к последней отчаянной попытке выжить, каждая мышца дрожала от напряжения, ожидая команды. Звук захлопнувшейся двери эхом отозвался в тишине кабинета, но громче него в ушах Наташи стучала собственная кровь. Адреналин, только что сжавший ее в ледяной комок, сменился новой волной – едкой, обжигающей. Полковник стоял в проеме, силуэт его был массивным, блокируя путь к отступлению. Свет из коридора очерчивал его фигуру, бросая длинную, угрожающую тень через весь пол прямо к ее ногам. Его глаза. Они не метались в поисках незваного гостя. Они знали. Медленно, методично, как луч сканера, они прошлись по контуру ее тела, прижатого к стене у сейфа, задержались на лице, скрытом маской, но, видимо, узнаваемом, и затем… опустились. Наташа почувствовала этот взгляд физически, как прикосновение грязных пальцев. Он скользнул вниз по облегающему черному комбинезону, по плоскости живота, по изгибу бедер, и остановился. На ее груди. Ткань комбинезона, секунду назад бывшая щитом, внезапно стала прозрачной, жутко обнажающей. Соски, напрягшиеся от холода страха и резкого выброса адреналина, теперь ощущались ею как мишени под этим тяжелым, оценивающим взглядом. По коже под тканью пробежали мурашки – не от возбуждения, а от острого, тошнотворного отвращения. Улыбка. Она расползлась по его лицу медленно, как масляное пятно. Не дружелюбная, не удивленная – властная. Уверенная в своей силе и ее безвыходности. Эта улыбка заставила желудок Наташи сжаться в тугой, болезненный узел. – Ах, Наташа Романофф, – его голос прозвучал низко, бархатисто, но с металлической ноткой под поверхностью. Он заполнил комнату, вытесняя тишину, давя на барабанные перепонки. – Я должен сказать, что я впечатлен. Он сделал шаг внутрь, дверь тихо прикрылась за ним, отрезая последний луч света из коридора. Кабинет погрузился в полумрак, сгустившийся вокруг них. – Вы так умелы, так хитры. Настоящий паук в тенетах. Еще шаг. Запах его – дорогой табак, крепкий одеколон и что-то тяжелое, властное – донесся до нее, смешавшись с пылью и ее собственным страхом. Он был уже близко, слишком близко. Наташа чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, слишком спокойное дыхание. Его глаза снова скользнули по ее фигуре, задержавшись на груди дольше, чем нужно, дольше, чем допустимо. Наташа ощутила, как под комбинезоном кожа наливается жаром стыда и гнева, как мышцы напрягаются до дрожи, готовые к удару или бегству, но путь отрезан. Рука, все еще лежащая на холодном металле сейфа, онемела. Пальцы казались чужими, деревянными. – Но я думаю, – он протянул слова, наслаждаясь моментом, властью, ее замершей фигурой, – что мы можем прийти к... соглашению. Слово "соглашение" повисло в воздухе, густое, липкое, наполненное грязными подтекстами. Оно ударило Наташу в солнечное сплетение, заставив дыхание перехватить. Горло сжалось. Она заставила себя поднять бровь, единственную видимую часть лица над маской, пытаясь вложить в этот жест всю ледяную насмешку, на которую была способна. Голос, когда он наконец сорвался с губ, звучал хрипло, но удивительно ровно: – Соглашение? – она повторила, выигрывая секунды, чтобы осмыслить ловушку, оценить расстояние до ближайшего оружия (кинжал в сапоге, пистолет под мышкой, но оба требовали движения, а его взгляд пригвоздил ее к месту). Полковник сделал еще один шаг. Теперь его массивная фигура заполнила все ее поле зрения. Его запах стал почти удушающим. Его глаза, маленькие, проницательные, снова медленно поползли вниз по ее телу, останавливаясь на бедрах, затем снова поднимаясь к груди. Взгляд был настолько физическим, что Наташе показалось, будто он раздвигает ткань комбинезона грубыми пальцами. По спине пробежал холодный пот, смешиваясь с жаром унижения. Она чувствовала каждую ниточку ткани, каждое место, где комбинезон прилипал к вспотевшей коже, каждое биение сердца, отдававшееся гулким стуком в висках. – Да, милая Наташа, – он намеренно растянул слово, его голос опустился до интимного шепота, полного неприкрытого намека. Он был теплым, влажным, как дыхание на шее. – Я думаю, что мы можем найти способ... договориться. – Он слегка наклонился вперед, сокращая и без того крошечную дистанцию .– Куда более... приятный... для нас обоих. Чем тюремная камера. Или могила. Его глаза снова встретились с ее взглядом, и в них читалось не просто желание, а уверенность в обладании. Он смотрел на нее не как на опасного противника, а как на добычу, уже пойманную в капкан. Наташа чувствовала эту уверенность, как физическое давление. Оно сдавливало грудь, заставляло ноги подкашиваться, а разум метаться между леденящим страхом и бешеным, животным порывом вцепиться ему в горло. Ее рука на сейфе сжалась в кулак, ногти впились в ладонь даже сквозь перчатку. Ей нужно было дышать, думать, действовать, но его присутствие, его взгляд, его слова парализовали, наполняя комнату густым, удушающим воздухом власти и нездорового вожделения. Ледяное прикосновение его ладони сквозь тончайшую ткань комбинезона и его пальцы нашли скрытую молнию. Не просьба, не вопрос – властное движение. Резкий, металлический *зззззз* разорвал напряженную тишину кабинета, звучал громче, чем выстрел в ушах Наташи. Ткань расступилась от ключиц до солнечного сплетения, внезапно раскрыв бледную, гладкую кожу груди прохладному, спертому воздуху кабинета. Наташа резко вдохнула – не от возбуждения, а от шока внезапного обнажения, от уязвимости, которая сжала ее горло ледяным кольцом. Воздух коснулся влажной от испарины кожи, вызвав мурашки и заставив соски, и без того напряженные от страха и адреналина, стать каменными, почти болезненно твердыми бугорками. Его рука, шершавая и тяжелая, тут же впилась в плоть, минуя предательскую ткань. Большой палец грубо провел по обнаженному соску, шероховатая подушечка намертво прилипла к сверхчувствительному кончику. Наташа ахнула – теперь уже громче, глубже, и в этом звуке было больше боли, чем чего-либо иного. Ощущение было оголенным, шокирующе прямым. Никакой тонкой преграды, только грубая мужская кожа на ее нежной, дрожащей плоти. Его дыхание, горячее и с запахом коньяка, обдало обнаженную шею и грудь, пока он прижимался всем телом, блокируя ее спиной к холодному сейфу. Разница температур была шоком: жар его тела, жар его дыхания против леденящего металла за спиной и прохладного воздуха на коже. Его голова скользнула вниз, нос и губы вжались в ложбинку между ее обнаженными грудями. Его язык – влажный, навязчивый, живой – прочертил липкую, медленную дорожку прямо по центру, от ямочки у основания горла вниз, к началу изгиба груди. Мурашки, ледяные и острые, рассыпались от этого места по всей груди, к животу, к бедрам. Кожа горела там, где касался язык, и леденела там, где оставалась открытой. Она вздрогнула всем телом, пытаясь отстраниться, но он был неумолим. Запах его – смесь пота, табака и дорогого парфюма – смешивался теперь с ее собственным, острым запахом страха и возбуждения, пропитавшим воздух между ними. Инстинктивно, одним резким, почти яростным движением, она откинула голову назад. Длинные рыжие волосы метнулись по воздуху, хлестнув по его лицу. И это движение – это отчаянное запрокидывание головы – заставило ее обнаженную грудь податься вперед, покачнуться тяжело и соблазнительно в его руке. Натяжение кожи усилилось, соски подрагивали на холодном воздухе. Полковник издал низкое, животное урчание, звук торжества и голода. Его рот, жадный и влажный, накрыл левый сосок целиком. Наташа вскрикнула – пронзительно, не в силах сдержаться. Ощущение было сокрушительным. Горячая, шершавая плоть его языка обвила обнаженный, гиперчувствительный бугорок, сдавила его основание, закрутилась вокруг нежной ареолы. Он был оголенным, и каждое движение, каждый микрон шероховатости на языке ощущался с мучительной, болезненной остротой. Слюна, обильная и горячая, залила сосок, стекая по нежной коже груди холодными каплями. Он сосал – глубоко, с натужным, влажным звуком, втягивая плоть в рот, зубы слегка задевали ареолу. Каждое движение его губ, каждый вибрационный гул в его горле отдавался прямым, жгучим эхом в самом низу ее живота – тупой, глубокой, стыдной пульсацией, противоречащей всему, что кричал ее разум. Она горела. Пожар теперь был на коже и под ней. От унижения быть обнаженной в кабинете врага. От гнева. От этого невыносимого, предательского возбуждения, которое ее тело, вопреки воле, посылало в ответ на насильственную стимуляцию обнаженных нервных окончаний. Жар растекался от груди, где его рот выжигал постыдное удовольствие, волнами – вниз, к животу, где все мышцы сжались в болезненный узел желания и отторжения; вверх, к лицу, заливая щеки багровым румянцем; в конечности, делая пальцы ватными, а ноги – дрожащими. Там, где его рот прилип к соску, было пекло – смесь влажного трения, сосущей боли и прямого контакта, от которой темнело в глазах. Открытая кожа груди пылала, пот стекал по позвоночнику и между грудями холодными ручейками, смешиваясь с жаром его дыхания и слюны, создавая невыносимый, липкий контраст. Его свободная рука скользнула вниз, обхватив ее бедро, пальцы впились в упругую плоть сквозь ткань комбинезона, притягивая ее таз к себе. Наташа почувствовала жесткую, недвусмысленную выпуклость в его брюках, упирающуюся ей в низ живота. Ее собственное дыхание стало частым, поверхностным, рвущимся из груди короткими, горячими порывами, каждый из которых заставлял грудь подаваться глубже в его жадный рот. Она была зажата между холодом стали сейфа за спиной и жаром его тела, его рта на ее обнаженной груди, его рук, которые методично, с ужасающей уверенностью, разжигали в ней этот постыдный, всепоглощающий огонь плоти. Разум кричал о сопротивлении, но обнаженная кожа, лишенная защиты, предательски отвечала на каждое прикосновение волнами густого, липкого жара, растекающегося из самого эпицентра его насилия. Его руки, сильные и властные, впились ей под бедра. Наташа ощутила резкий подъем – не сопротивление, а скорее предвкушение, когда он поднял ее с пола. Мускулы спины и пресса напряглись, но не для борьбы, а чтобы помочь движению. Задняя часть бедер и ягодицы мягко уперлись в прохладную, гладкую поверхность массивного дубового стола. Воздух вырвался из ее легких коротким, взволнованным выдохом. Контраст ледяной полировки под спиной и жара его тела на груди лишь подстегнул игру чувств. Она оперлась ладонями о стол позади себя. И это не было пассивностью. Волна возбуждения, которую он разжег в ней своим ртом, пульсировала горячим ядром внизу живота, сжигая остатки сомнений. Ее ноги – длинные, сильные, все еще в черной ткани – раздвинулись широко, осознанно. Стопы в мягких ботинках уверенно уперлись в грубую древесину столешницы по обе стороны от его бедер. Она сама создала ему пространство, открыла себя, приглашая его войти в эту зону жара и влаги. Голова запрокинулась назад, рыжие волосы рассыпались по темному дереву стола, обнаженная грудь высоко поднялась на учащенном дыхании. В ее глазах, полуприкрытых ресницами, читалась не стыдная покорность, а вызов и голод. Полковник замер на мгновение, его глаза, темные и пылающие, скользили по картине: распахнутый комбинезон, открывающий пышную, бледную грудь с налитыми, чувствительными сосками; ее бедра, раздвинутые в немом, но красноречивом призыве; лицо, залитое румянцем возбуждения. Удовлетворенная, хищная улыбка тронула его губы. Он не стал медлить. Его пальцы снова нашли молнию, скользнули вниз. Металлический шепот *ззззз* теперь звучал как обещание, разрезая ткань от расстегнутого верха до самого низа, через живот, через таз, через то место, где сходились ее бедра. Ткань разъехалась, как занавес перед главным действом, открывая гладкую кожу живота, изгиб талии, и ниже – темный треугольник лобка, лишенный какого-либо белья. Воздух кабинета коснулся ее самой интимной плоти, вызвав лишь легкий ознобок, мгновенно смытый волной тепла изнутри. Наташа выгнула спину дугой, не пытаясь прикрыться, чувствуя, как волосы лобка ерошатся не только от холода, но и от предвкушения. Влажность между ног была густой, теплой. Она знала, что открыта. Перед ним. В кабинете врага. На столе, как желанный трофей. И это знание не пугало, а возбуждало до дрожи. Гордость? Она трансформировалась в гордость за свое тело, за его силу, за ту власть, которую она сейчас над ним имела – власть пробудить такую страсть. Ей хотелось этого. Хотелось его рук, его рта, его тела. Дико, неистово хотелось. Полковник шагнул вперед, плотно встал между ее широко расставленных ног. Его бедра уперлись во внутреннюю поверхность ее бедер, заставляя их раздвинуться еще шире, принимая его. Его глаза, полные неистового вожделения и восхищения, пожирали ее – от запрокинутого лица, по обнаженной, трепещущей груди, по плоскому животу, вниз, к темному треугольнику, к сокровенным, влажным губам, к нежной коже внутренней поверхности бедер. Он смотрел, как на шедевр, которого вот-вот сможет коснуться. Довольная улыбка расплылась по его лицу, искренняя, потрясенный. – Вы прекрасны, Наташа, – его голос прозвучал низко, хрипло, срываясь от нахлынувших чувств. В нем не было насмешки, только огненное, животное признание ее красоты, выставленной перед ним нагой и жаждущей. Его слова, такие откровенные, такие нужные, ударили прямо в эпицентр ее желания, заставив влагу между ног выступить еще обильнее, а низ живота сжаться в тугой, сладкий спазм. Она чувствовала каждую клеточку своей обнаженной кожи, каждый удар сердца, отдававшийся влажной пульсацией там, внизу. Она возлегла на алтарь страсти – холод стола, ее собственная откровенность и его пылающий взгляд сплелись в единый, опьяняющий коктейль. Ее взгляд встретился с его, и в нем не было смущения – только ответное вожделение и немой вопрос: Что дальше? Ее ноги, сильные и гибкие, скользнули вверх по полированной поверхности стола, пятки нашли новые точки опоры ближе к краю. Бедра раздвинулись шире, сознательно открывая взгляду и доступу всю сокровенную влажную гладь между ними. Каждое движение мышц бедер и живота было осознанным, направленным на удобство, на принятие. Воздух холодил распахнутый комбинезон и влажные складки кожи, но внутри все пылало. Ее взгляд, темный и неотрывный, был прикован к его ширинке. Пальцы – ловкие, точные, привыкшие к тонкой работе – нашли пуговицу, затем молнию. Резкий зззип разрезал напряженную тишину. Ткань брюк расступилась, выпуская наружу напряженную, горячую плоть. Она обхватила его ладонью – и почувствовала, как ее собственное тело отозвалось глубоким, влажным сжатием внутри. Он был огромным. Толстым, тяжелым, пульсирующим в ее руке живым жгутом. Кожа натянута, сквозь нее проступала мощная вена, бившаяся частым, сильным ритмом – эхом его возбуждения и ее власти над ним. Тепло исходило от него волнами, обжигая ладонь. Наташа сжала пальцы, скользнула снизу вверх, ощущая, как под ее прикосновением мышцы члена напрягаются еще сильнее, становясь буквально каменными, а головка наливается темно-багровым, влажным от предсеменной жидкости жаром. Каждое движение ее руки заставляло его дыхание срываться, а ее собственные внутренние мышцы – непроизвольно сжиматься в ответ, выдавливая новую порцию теплой смазки. Она не стала ждать. Не стала играть. Жажда была слишком острой, слишком всепоглощающей. Удерживая его всей пятерней, она потянула его к себе. Твердая, пульсирующая плоть скользнула по взмокшей коже ее внутреннего бедра, оставив липкий след, и уперлась в самый вход – в горячую, трепещущую щель, уже широко открытую и блестящую влагой. Полковник зарычал, низко и глубоко. Его руки впились в ее бедра, пальцы вдавились в упругую плоть, притягивая ее таз навстречу. Наташа выгнула спину, откинув голову еще сильнее, подставляя горло, грудь. Она встретила его взгляд – в нем горело то же безумие, что и в ее крови. Он вошел. Не резко, но с непреодолимой, властной силой. Огромная головка раздвинула нежные, готовые, но все же тесные складки. Наташа вскрикнула – высоко, звонко. Ощущение было слепящим. Горячая, живая, чуждая плоть, толстая и неумолимая, входила в нее, растягивая, заполняя до предела. Она чувствовала каждую прожилку, каждый миллиметр продвижения этого пульсирующего валуна. Сначала – жгучее давление, почти боль от непривычного растяжения. Затем – глубочайшее, всепоглощающее наполнение. Он входил медленно, сантиметр за сантиметром, упираясь в каждое сопротивление ее внутренних мышц, преодолевая его с хлюпающим, влажным звуком, который резанул по нервам. Он остановился, когда был погружен до основания. Наташа задыхалась. Ее тело было натянуто как струна. Внутри – невообразимая теснота и полнота. Каждая мышца влагалища обвила его, сжалась в спазматическом объятии, пытаясь приспособиться к чудовищному размеру, к этой жгучей, сладкой боли заполнения. Она чувствовала его всего: пульсацию вены, бившуюся о ее чувствительные стенки, жар, исходивший от него, крошечные подрагивания его плоти внутри нее. Его руки на бедрах были тисками, удерживающими её неподвижно для этого медленного вторжения. И потом – он двинулся. Первый толчок – мощный, глубокий, выбивающий воздух из легких. Наташа застонала, низко и протяжно. Боль смягчалась, уступая место неистовому, жгучему наслаждению. Он выходил почти до конца, оставляя лишь толстую головку внутри, обжигая растянутый вход трением, а затем снова вгонял себя в нее всей длиной, с силой, заставлявшей ее тело содрогнуться, а грудь – подпрыгнуть. Стол под ней скрипел в такт. Она горела. Изнутри. Каждый толчок, каждое трение его толщи о ее сверхчувствительные стенки разжигало пожар внизу живота, растекающийся волнами жара по всему телу. Мурашки бежали по коже. Соски, и без того твердые, стали каменными, болезненно чувствительными к малейшему дуновению воздуха. Влага хлюпала с каждым движением, смешиваясь с ее соком, делая проникновение глубже, легче, неистовее. Она не могла насытиться. Ее тело, вопреки первоначальному шоку, жаждало этой полноты, этого грубого трения, этой потери контроля. Таз непроизвольно поднимался навстречу каждому толчку, бедра обвивались вокруг его корпуса, пытаясь втянуть его глубже, принять всю его мощь. Каждое движение его бедер, каждый его стон, отдававшийся вибрацией в ее теле, подливал масла в огонь. Разум исчез. Осталось только тело – жгучее, мокрое, открытое, неутолимое – и его член, методично, властно, сладостно разрушающий ее изнутри. Огонь. Внутри все было огнем. Каждый нерв, каждая клетка ее тела кричала о движении, о той грубой, сладостной полноте, которая только что заполняла ее до предела. Мускулы влагалища, привыкшие к его размеру, к его ритму, судорожно сжимались вокруг пустоты, когда он внезапно выскользнул из нее. Холодный воздух кабинета ударил по обнаженным, переполненным кровью, мокрым губам. Наташа ахнула, как от удара. Глубокое, жгучее недоставание пронзило низ живота, заставив все внутри болезненно сжаться и снова отпустить, выдавив струйку теплой влаги на полированную поверхность стола под ней. Он стоял между ее все еще широко раздвинутых ног, его член – огромный, багровый, блестящий от ее соков – пульсировал в воздухе всего в сантиметре от ее распахнутого входа. Каждая прожилка на нем, каждая капля влаги на головке была мучительно видна. Его руки все еще сковывали ее бедра, не давая сомкнуть ноги, не давая уйти от этого унизительного, возбуждающего обзора. – Я думаю, что мы должны поговорить, – его голос прозвучал низко, хрипло, но с отчетливой, ледяной издевкой. Он наслаждался ее растерянностью, ее физиологической мукой. Наташа ерзнула на столе, не в силах усидеть спокойно. Прохлада дерева под ягодицами лишь подчеркивала жар, пылавший внутри. Ее бедра непроизвольно подрагивали, мышцы живота напряглись до каменной твердости. Ноги, раскинутые в немом приглашении, дрожали от напряжения и неутоленного желания. Она чувствовала пульсацию собственной крови в висках и там, внизу, где все нервы оголены и кричат. Голос сорвался с губ хрипло, пропитанный физиологическим напряжением: – О чем? – Она чуть не застонала от звука собственного голоса, такого слабого, такого нуждающегося. Его глаза, темные и насмешливые, медленно поднялись от ее влажного лона к ее лицу. В них плясали искры веселья, власти и нездорового азарта. – О том, что вы хотите, – он подчеркнул слово, заставив ее внутренности сжаться от стыда и возбуждения. – Я могу дать вам то, что вы хотите... сейчас... глубоко... – Он слегка подтолкнул кончиком члена к ее входу, не входя, лишь коснувшись распухшей, сверхчувствительной плоти. Наташа взвыла внутри, тело само потянулось навстречу, но он тут же отстранился. – ...Но вы должны ответить на мой вопрос. Честно. Ловушка. Холодная мысль пронзила туман желания. Она знала это. Знакомый ход в их опасной игре. Но знание не гасило огонь, а лишь подбрасывало в него дров. Это их игра. Игра, где ставка – ее собственное тело, его немедленное удовлетворение. Он дразнит. Она горит. Он спрашивает. Она отвечает. За правильный ответ – награда, за неправильный – мучительная отсрочка. И эта власть над ее потребностями, эта вынужденная покорность... это заводило ее до безумия. – Хорошо, – выдохнула она, чувствуя, как влага обильнее стекает по ее промежности на стол. Ее таз непроизвольно подался вперед, ища контакта с пульсирующей плотью, висящей перед ним. – Спрашивай. Первый вопрос слетел с его губ. Острый, личный, унизительный. Наташа, сквозь туман желания, нашла полуправду. Ее голос дрожал. – Правильно, – прошипел он, и прежде чем она успела вдохнуть, вогнал себя в нее на треть. Один мощный, резкий толчок. Головка, толстая и горячая, раздвинула готовые складки, заполнив жгучую пустоту. Наташа вскрикнула от шока и сладкого облегчения. Но он тут же замер. Глубина была мучительно недостаточной. Ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг вторгшейся плоти, требуя больше. – Следующий вопрос, – его голос звучал как скрежет. – Кто твой контакт на Западе? Ложь сорвалась с ее губ автоматически. Она видела, как веселье в его глазах сменилось холодным торжеством. – Неправильно, – он произнес мягко и... вышел из нее полностью. Холодный воздух снова обжег влажные, распахнутые губы. Пустота была невыносимой. Наташа застонала, ее тело выгнулось дугой на столе, грудь вздымалась, ноги бессильно раскинулись. Она ерзала, чувствуя, как соки обильно стекают по ягодицам. – Подсказка? – он издевательски провел головкой по ее клитору, едва касаясь. Электрический разряд пронзил ее от макушки до пяток, заставив вздрогнуть всем телом. – Имя начинается на 'М'. Мысли метались. Боль. Жажда. Огонь внизу живота. Имя... Имя! Оно вырвалось вместе с прерывистым стоном: "Майкл! Маркус Майкл!" Мгновение тишины. Его глаза сверкнули признанием. И тогда он обрушился на нее. Не толчок – удар. Вся его длина, вся его мощь вонзились в нее одним непреодолимым движением. Наташа взвыла, ее крик эхом отозвался в кабинете. Он вошел до самого основания, заполнив ее так плотно, так глубоко, что дыхание перехватило. Его руки впились в ее бедра, пригвоздив к столу. Он не двигался секунду, давая ей прочувствовать всю полноту вторжения, всю тяжесть и жар его плоти внутри нее. Наташа задыхалась, ее тело дрожало в экстазе на грани боли. Он дал ей то, что она хотела. За правильный ответ. Игра продолжалась, и пламя внутри нее полыхало с новой, ослепительной силой. Последний вопрос повис в воздухе, его ответ – лишь прерывистый стон Наташи, сливающийся с хлюпающим звуком его медленных, мучительных толчков, входящих лишь наполовину. Жар в ее низу живота был белым, невыносимым, пульсирующим точкой, готовой взорваться. Каждая недодача, каждое неполное проникновение сводило внутренние мышцы судорожным спазмом, выжимая новые струйки влаги, смешивающейся с его потом на ее бедрах. – Ну же, паучок, – его голос был хриплым от напряжения, но в нем все еще звенела издевка, – Кодовое имя агента 'Ночной ястреб'?.. Наташа закусила губу до крови. Разум плавал в тумане желания и боли. Имя... Любое имя! Ей было все равно. Ей нужно было только это – чтобы он заполнил ее до предела, разорвал эту невыносимую, сладкую пытку. Она выдохнула бессвязный набор звуков. Внезапно он замер. Внутри нее. Наполовину. Его дыхание, тяжелое и горячее, обожгло ее шею. В его глазах, так близко к ее лицу, Наташа увидела не гнев, не разочарование, а... усталость игры. Пресыщение. И тут же – вспышку чистого, необузданного голода. – Надоело, – прошипел он, и его руки, державшие ее бедра, превратились в стальные тиски. – Довольно болтать. И тогда он взял ее. Не играл. Не дразнил. Не спрашивал. Он просто... разрушил. Его бедра ударили в ее раздвинутые ягодицы с силой тарана. Он вошел не на половину, а до упора, одним резким, глубоким, выворачивающим душу толчком, заставившим ее тело взметнуться на столе, а крик – сорваться с губ в беззвучном спазме. Боль от внезапного, полного вторжения смешалась с ослепительным взрывом наслаждения. Он не дал ей опомниться. Ритм стал бешеным, животным. Он вгонял себя в нее с такой силой, что стол под ними содрогался и скрипел, угрожая развалиться. Каждый толчок выбивал воздух из ее легких коротким, надрывным стоном. Его руки отпустили бедра, одна впилась ей в плечо, пригвоздив к дереву, другая схватила горсть ее рыжих волос, запрокидывая голову еще сильнее, обнажая горло. Он не целовал, не ласкал – он владел. Его дыхание было хриплым рыком в ее ухе, его пот капал ей на обнаженную грудь, смешиваясь с ее собственным. Наташа потеряла всякий контроль. Ее тело было игрушкой в этой яростной буре. Грудь бешено подпрыгивала в такт ударам, соски натерлись до боли о грубую ткань его мундира. Внутри все превратилось в сплошное море огня и трения. Каждое движение его огромного члена, каждое скольжение по сверхчувствительным стенкам ее влагалища, каждый удар его лобка о ее клитор – все слилось в один непрерывный, ослепляющий разряд. Она чувствовала, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него, пытаясь удержать, принять, выжать последнюю каплю ощущения. Влага хлюпала громко, непристойно, с каждым мощным вхождением. Жар внизу живота сконцентрировался в тугой, невыносимо болезненный шар. Она визжала, не узнавая собственный голос, ее ноги бессильно обвисли вокруг его бедер, пальцы впились в дерево стола, пытаясь найти опору в этом водовороте. Он зарычал – низко, победно, как зверь. Его тело напряглось в последнем, судорожном толчке. Она почувствовала, как его член вздулся внутри нее, пульсируя серией мощных, горячих толчков, заливая ее глубину липким жаром. Это стало спусковым крючком. Ее собственное тело взорвалось. Волна оргазма, яростная, всесокрушающая, прокатилась от макушки до кончиков пальцев ног. Казалось, каждый нерв в ее теле кричал в экстазе. Внутренние мышцы схватили его пульсирующий член в серии бесконтрольных, молниеносных спазмов, выжимая из него последние капли. Она выгнулась дугой, закинув голову назад так сильно, что хрустнули позвонки, немой крик застыл на ее пересохших губах. Мир померк, растворившись в белом шуме чистой, животной разрядки. Он рухнул на нее, тяжелый, потный, дышащий как загнанный конь. Его вес придавил ее к холодному столу. Наташа лежала, не в силах пошевелиться. Каждый мускул дрожал мелкой дрожью, как после удара током. Внутри все еще пульсировало – эхо его семени и ее собственных судорог. Липкая смесь их соков стекала по ее бедрам на дерево. Воздух кабинета был спертым, пропитанным запахом секса, пота и власти. Он поднялся, отстранился. Его член, еще твердый и влажный, выскользнул из нее с легким, влажным звуком. Наташа содрогнулась от внезапной пустоты и холода. Он поправил мундир, его движения были медленными, усталыми, но в глазах все еще тлел огонек. Он посмотрел на нее, раскинувшуюся на столе, с распахнутым комбинезоном, с грудью, покрытой красными пятнами от его щетины, с бедрами, блестящими от влаги. В его взгляде не было ни сожаления, ни нежности. Было удовлетворение хищника. Молча, он потянулся к карману брюк. Наташа замерла, ожидая оружия, наручников. Но он достал... ключ. Тот самый, с характерным знаком, ключ от сейфа, который она пыталась вскрыть. Он подержал его на ладони, взвешивая, глядя на нее. Затем, с легкой, почти небрежной улыбкой, положил ключ ей на вздымающийся живот, прямо на липкую кожу между расстегнутыми полами комбинезона. Металл был холодным на ее горячей коже. – Приберись здесь, паучок, – его голос был хриплым, но спокойным. – И подумай... хорошенько подумай... о следующих вопросах. – Он повернулся и направился к двери, не оглядываясь. Наташа лежала неподвижно, чувствуя холод ключа на животе и жар, медленно остывающий внутри. Дрожь все еще пробегала по ее ногам. Ключ... Он не забрал его. Он оставил. Как приглашение. Как вызов. Как обещание новой игры, нового "допроса". И стыдное, предательское тепло снова пробежало по ее изможденному телу, смешиваясь с липкостью между ног и холодом металла на коже. Она закрыла глаза. Игра была далека от завершения.