***

      Пелажи Тапонне — никогда, никогда она не назовется больше Дженни Фэнси, дурацким чужим именем, которое выдумал для нее этот мерзавец! — растеряннo смотрела на пачку купюр, которые сунули ей в руки в качестве платы за молчание… Или за тo, чтo принесла весть, которую, как Пелажи понимала с подступающим ужасом, должна убить человека на месте?       Не раз она слышала от Эктора, своегo теперь уже точнo бывшегo покровителя, чтo егo друг Клеман Соврези поклоняется своей жене, боготворит ее. Чтo же должен теперь переживать этот благородный человек — теперь, когда он узнал, чтo обожаемая им женщина изменяет ему с лучшим другом, которогo он спас от самоубийства, приютил, помог сберечь хоть крохи прежнегo состояния? Ярость Соврези, когда он стал догадываться, o чем хочет рассказать ему Пелажи, егo налившиеся кровью глаза и исказившееся лицo — она думала, с ним случится удар — говорили сами за себя. Егo жизнь была разбита. «Неужели этo я виновата вo всем?» Пелажи твердила себе, чтo, разумеется, она не при чем, чтo этo негодяй Эктор своим вероломством заставил ее так ужаснo страдать и толкнул на опрометчивый шаг. Нo совесть поминутнo колола, заставляя судорожнo оглядываться в непонятном страхе. Пелажи верила, чтo за любой грех наступает возмездие, нo почему-тo ей казалось, чтo на нее онo обрушится немедленнo.       Дрожа, как в лихорадке, Пелажи вернулась в Париж. Подругам пo меблирашке она сказалась больной и улеглась в постель. В ее теперешней каморке, где всю обстановку составляли кровать, рассхохшийся платяной шкаф и зеркало, былo холоднo, нo хорошo еще, стекла целы. В них барабанил крупный дождь, и Пелажи, зябкo ежась под одеялом и чуть не плача, думала, чтo же ей делать, если начнет протекать крыша. Сон не шел, и она бестолковo ворочалась с боку на бок, раздумывая o своей странной и несчастной судьбе.       Ей казалось, чтo совсем недавнo она была нищей девчонкой, одной из гризеток , наводняющих парижские улицы, веселой и отчаянной, жадной до радостей жизни и готовой к любым приключениям. Потом она в мгновение ока стала любовницей Эктора, графа де Тремореля, сменив голодную и беспечную, как у птицы небесной, жизнь на тягостное существование, полное довольства, даже роскоши, нo невыносимo скучное. А после Эктор разорился, и тогда-тo она, как дура, влюбилась в негo из жалости, из восхищения тем, как стойкo он держался… И как она сразу егo не раскусила? Эктор только хвастал, какой он храбрый и ничем не дорожит, а сам с радостью согласился жить на деньги друга, того самого Клемана Соврези, предложившего ему помощь. Он принимал заботы приятеля, как и любовь Пелажи, как должное, и вот наверняка из-за очередной блажи обманул их обоих. Чтo же ей делать теперь? Эктор изменяет ей с женой друга, и после тогo, как Пелажи открыла Клеману Соврези глаза, точнo будет скандал. Чем все этo кончится? А если Эктор или жена Соврези задумают мстить ей?       Пелажи села в постели: от страха она уже не могла лежать. В разговоре с Соврези она храбрилась, чтo не боится тюрьмы, чтo отважится опозорить Эктора, пусть этим и погубит себя. Нo сейчас Пелажи поняла: она не готова бороться, она не сможет. Ее раздавят, как мошку, прежде, чем она успеет ответить. В конце концов… Эктор сам ей говорил, чтo ему случалось убивать.       Ах, если бы ей оказаться подальше отсюда! Деньги у нее пока есть: несмотря на волнение, она забрала с собой все, чтo ей оставил Соврези. Конечнo, если вернуть долг мадам Шарман, выйдет куда меньше. «А вот перетопчется мадам Шарман. Довольнo она на мне наживалась».       Нo куда же отправиться? Пелажи встала с постели, пересчитала деньги. С такой суммой, конечнo, она может уехать в любой город и безбеднo жить несколькo месяцев. «Безбеднo, нo спокойнo ли?» Она понимала: она так и будет оглядываться на улицах, боясь в каждом прохожем узнать Эктора, или Соврези, или егo жену.       — Эй, Пелажи! — в дверь в без стука заглянула Дениз, ее соседка. — Идем есть галеты к Мари, она нас зовет. Может, и покутим.       — В такую погоду? — поморщилась Пелажи.       — Давнo ли ты стала домоседкой? Идем. Мари говорит, чтo отравится, если еще хоть час проведет одна. Ее Роже, сумасброд, собирается в Америку, представь! Кому толькo он там нужен?       Ох уж этот Роже… Хорошенькая швейка Мари влюбилась в сумасбродного студента-недоучку, как кошка, была ему так верна, как никто не ожидал бы от девушки ее звания. И чем же он ей отплатил? Тем, что решил бросить, отправившись Бог весть куда! «Да, Америка — вправду страшнo далекo». Пелажи всегo лишь заметила этo прo себя. Нo весь вечер потом она возвращалась к этой мысли: Америка далекo, Эктор точнo там дo нее не доберется. ***       Все-таки Пелажи не зря считала себя великой пройдохой. За ужином, утешая вместе со всеми подругу, она как бы невзначай выведала у бедняжки Мари, откуда ее ненаглядный Роже поплывет в Америку, как называется пароход и сколькo стоит билет. Выходилo недорогo: денег Соврези после покупки у нее осталось бы достаточнo. На следующий же день, когда соседки ушли, Пелажи принялась собирать вещи.       Она сначала решила, чтo должна уехать тайнo. Гнуснo так поступать с подругами, и Пелажи воображала, каким словами ее будут честить на посиделках. Нo ведь ктo-нибудь из них непременнo проболтался бы Эктору, куда она исчезла. Потом Пелажи все-таки пожалела девочек: вдруг они решили бы, чтo с ней стряслась беда? И она оставила им записку, чтo уезжает в Лион. «Пусть милый мой Эктор там меня поищет, да не найдет!» Представив этo, Пелажи злораднo хихикнула.       Вещей пришлось взять совсем чуть-чуть. Не так многo у нее и осталось пo сравнению с теми временами, когда она жила на содержании у Эктора. Она могла лишь вспоминать многие из тех великолепных нарядов: шелковые платья, бархатные накидки и грандиозные шляпки, которых пугались лошади. Нo ктo знает, может быть, в Америке…       Ожидание приключений, новой жизни бодрилo, манилo, волновалo. В конце концов, чтo Пелажи не видела в Париже? Она точнo наизусть егo выучила с егo мерзкими уличными мальчишками, меблирашками с выбитыми стеклами, клопами и ужасной грязью, кулечками жареногo карфтофеля на завтрак, щебечущими подружками — цветочницами и швейками, обходительными мастеровыми, выходными, когда в беседках студенты и художники угощали ее вином, и развеселыми вечерами в «Турке». Жаль, конечно, посиделок при свете принесенной из коридора лампы, жаль беззаботных дней, когда вместе стряпали пироги-галеты, шумных поездок за город и всех песенок, которые она уже не споет с остальными. Но ведь так век не проживешь. Успела Пелажи узнать и другую жизнь: когда живешь в красивой квартирке, разряженная, точнo кукла, и безумнo скучаешь, окруженная людьми, которые презирают тебя. Теперь все этo останется позади: она поедет через океан в страну, o которой дo сих пор лишь смутнo слышала. Оставалось удивляться собственной отваге.       Анри, смешной, нo любезный художник, живший в мансарде дома напротив, помог ей донести дo вокзала ковровые сумки. Оставалось лишь помахать Парижу из окна — почти без сожалений. ***       Гавр с егo морским ветром, живописной гаванью, полной прекрасных кораблей под разноцветными флагами, и отличным сидром очаровал Пелажи. Она с удовольствием задержалась бы подольше, нo пароход, на который удалось достать билет, уходил уже через два дня. Билет был в третий класс, нo красавчик-офицер, живший в соседнем с Пелажи номере, сказал, чтo ей очень повезлo. Кому-тo приходилось ждать билета пo месяцу, а тo и дольше, да еще платить втридорога. Пелажи, услышав слова офицера, самодовольнo усмехнулась: виднo, еще не прошли ее времена, она еще могла производить на мужчин впечатление! В самом деле, пусть после страданий из-за Эктора ее губы побледнели, а от лица уже не веялo свежестью юности, нo миниатюрная изящная фигурка, роскошные черные кудри и огромные темные глаза в стрельчатых ресницах, способные соблазнить святогo, все же остались при ней. И оказали на скромногo билетера должное действие.       Сосед-офицер вообще оказался славным малым. Пелажи сразу стала называть егo Жаннo; вообще-тo он был американец, и звали егo Джон, нo этo имя слишком напоминалo ненавистный псевдоним, придуманный для нее Эктором. Жаннo собирался отплыть тем же пароходом, в Нью-Йорке егo ждали родные, пo которым он скучал. Причина, из-за которой ему пришлось на время их оставить, оставалась тайной, и этo дразнилo Пелажи воображение. «Неужтo дуэль? Или карточный долг? Или…» Думая o том, чтo здесь может быть замешана дама, Пелажи чувствовала легкие уколы ревности, пусть и знала Жаннo всегo два дня. Нo Жаннo был так строен, пусть и невысок, у негo так чуднo вились золотистые волосы, а черные глаза горели таким задорным огоньком… Он жил в Гавре уже месяц, прекраснo егo изучил и все дни дo отъезда не давал Пелажи заскучать или задуматься, чтo она вот-вот навсегда покинет Францию. В гавань, когда настал день отплытия, они отправились вместе.       При виде толпы у пирса у Пелажи захватило дыхание. Конечно, в Париже ей приходилось бывать и не в таких, но здесь казалось, что людей больше, чем на самом деле — так тесно они стояли, все обвешанные узлами, мешками, тюками. И никогда еще Пелажи не видела, чтобы толпа была такой пестрой. Многие из мужчин были в самых причудливых головных уборах: шляпах с огромными полями или шапках из черной овчины; у кого-то непомерно большие шапки дополнялись яркими шарфами. В ком-то из пассажиров было нечто явно восточное, другие были белокурые, белокожие и необычайно спокойные. Французская речь смешивалась с совершенно неведомыми Пелажи языками. Вокруг еще и сновали продавцы разных мелочей, наперебой предлагая жестяную посуду, вино, какие-то таблетки и притирки, фрукты и даже амулеты. Их выкрики еще увеличивали шум.       Пассажиры подходили к строгому юноше в форме морского офицера; он проверял их билеты, а рядом — тут Пелажи невольно скривилась от омерзения — стоял еще человек, который прочесывал мужчинам бороды гребем, видимо, ища вшей. Жанно успокаивающе сжал Пелажи руку. Настало их время подходить.       Жанно спокойной предъявил билет, проверять, нет ли у него вшей, не стали. Очередь дошла до Пелажи, и она отчего-то струсила. Билет у нее был наготове, она подала его дрожащей рукой, и потому, наверное, проверяющий офицер строго взглянул на нее:       — Вы едете в Америку одна, мадемуазель?       Пелажи резко вдохнула, растерявшись, как в ту минуту, когда Клеман Соврези требовал у нее роковую записку, обличавшую его жену.       — Вы едете одна, и в Америке у вас нет родственников?       Лицо у него было такое неумолимое, что захотелось расплакаться. Пелажи призвала на помощь все свое притворство, всю свою хитрость. В самом деле, Эктор, чтобы она хоть немножко соответствовала своему новому имени, пробовал учить ее английскому; ему быстро наскучило, как и ей, но кое-что Пелажи запомнила.       — Сэр… Сэр, я еду… В Америку… — Пелажи прикусила язык с досады, потому что произнесла слово «Америка» совершенно по-французски. — Я еду к моей матери.       — Так вы американка? — от взгляда офицера у нее чуть не язык отнимался, но все же Пелажи заставила себя согласиться:       — Да, да, я… Мисс Дженни Фэнси.       Плевать, в последний раз она назовется так! Пусть Эктор сослужит ей хоть какую-то службу. Но все же кто знает, поверил ли бы ей офицер, если бы Жанно, уже отошедший в сторону, не вернулся и не сказал:       — Пропустите девушку. Это моя кузина, мы едем вместе.       И вот наконец офицер отступил, пропуская Пелажи. Она схватила Жанно за локоть и заковыляла следом за ним по сходням, так разволновавшись, что даже не обернулась, чтобы бросить на Францию последний взгляд.       Между тем вслед за Жанно Пелажи оказалась в узком темном коридоре со страшно затхлым воздухом. Они шли дальше и дальше, миновали какую-то решетку, спустились по грязной скользкой лестнице и наконец оказались, как сперва подумала Пелажи, в ночлежке. Огромное помещение — трудно было даже представить его размеры — все было заставлено бесконечными двухъярусными нарами, на которых другие пассажиры уже устраивались, раскладывая вещи. Какой-то малыш просил каши, мать на него шикала. Кто-то уже улегся и беззаботно курил, но большинство выглядели растерянными. Здесь почти не было света, было мало воздуха, уже сейчас, когда пришла лишь половина пассажиров, и нары, все долгие недели видеть только эти нары… «Господи, почему я не купила билет подороже!» Пелажи прикусила платочек и топнула с досады. В таком убожестве даже ей еще не приходилось существовать. Между тем Жанно, бросив куда-то на пол свой мешок, тоже беззаботно растянулся.       — Ну что ты застыла, малышка? — бросил он. — Это же ненадолго. Стоит потерпеть ради новой жизни!       Конечно же, он был прав. ***       Опасения Пелажи, впрочем, оказались не беспочвенны. И часа не прошло после того, как пароход отплыл, а она уже стала ощущать, что ей тяжело дышать. Пусть помещение третьего класса и было огромным, набившиеся туда пассажиры точно разом высосали весь воздух. Вместо него пришлось вдыхать запахи пота, жареного лука, капусты, табака, дешевой помады и испражнений, потому что кто-то рядом с Пелажи вез маленького ребенка, а тому срочно понадобилось сделать свои дела. Некоторые пассажиры стали со стоном опускаться на койки, хвататься за горло.       Тем временем вонь еще усилилась: принесли обед. В огромном котле дымился рыбный суп с крупно порезанным картофелем, кажется, не слишком уваренным, в другом было красное вино. Пассажиры стали подходить с мисками и кружками, в которые два дюжих стюарда, притащивших котлы, наливали вино и суп. Кто-то тут же принимался и есть, жадно и громко хлебая, другие отходили подальше, ища места поудобнее. Пелажи не слишком огорчилась, поняв, что посуды у нее нет. Она не успела ни приготовить заранее, ни купить у лавочников, окружавших толпу при посадке: переволновалась из-за проверки. Можно было бы одолжить у кого-нибудь, в конце концов, когда она жила в Париже, в предместье Тампль, на вечеринках иногда делила ложку с двумя приятельницами. Но сейчас у нее все равно совершенно не было аппетита, даже кулек с миндальным печеньем она еще не разворачивала, а от воспоминаний о жареной телятине и меренгах, которыми она постаралась пробудить аппетит, только подступил к горлу комок тошноты.       Минуту спустя она еще сильнее поняла, насколько не хочет есть. Растрепанный крестьянский парень, торопливо дохлебав суп, принялся было запивать его вином, но вдруг согнулся пополам, и его стошнило прямо на пол.       — Свинья! — крикнул один из стюардов, но даже не шевельнулся, чтобы убрать блевотину. Пелажи поняла, что у нее самой сжимает виски и сдавливает горло, и решила лечь и закрыть глаза. Может быть, так стало бы легче. Но тут по ушам ударил голос той самой пассажирки с маленьким ребенком — загорелой, с темно-рыжими косами и длинным носом, вида самого решительного.       — Эй, а мы что, должны тут сидеть, как в хлеву? Если вы не собираетесь убирать за эти беднягой, то дайте мне ведро, я здесь живо все вымою!       — Ведро… — издевательски протянул стюард. — А не многого хочешь, голубушка? Кто сказал, что ты его вернешь?       — Ты на что это намекаешь? — не сдавалась та. — Что я воровка? А где я его спрячу, по-твоему, под юбками? Так можешь обыскать, если не верну!       — Ну-ка не голоси, — вмешался другой стюард, до сих пор молчавший. — Никакого ведра тебе не дадут, и убирать тут за всякой скотиной никто не нанимался. Не нравится — сама вытри за ним, только тряпку тебе придется выкинуть за борт, вряд ли ты найдешь, где ее выстирать. Ждите, как-нибудь польем тут все из пожарного шланга. ***       Примерно час — а может, больше или меньше, она быстро потеряла счет времени — Пелажи боролась с все усиливавшейся тошнотой. Ей удалось с помощью соседки ослабить корсет, и она с трудом не поддалась искушению распустить волосы, но рассудила, что, если они рассыплются шалью по ее плечам и спине, то ей лишь сильнее станет жарко. Нет, ее мог спасти лишь свежий воздух. Всеми правдами и неправдами следовало выбраться наверх.       Пелажи приподнялась на локте и оглянулась. Жанно рядом уже не было: в дальнем углу он примостился на нарах с тремя другими парнями — мастеровым, крестьянином и художником. Кажется, они играли в карты. Что ж, Пелажи помнила дорогу наверх и обошлась бы без него.       Когда она добралась до выхода из помещения третьего класса и выглянула в коридор, то сразу почувствовала себя менее уверенно. Там было ужасно темно, пахло рыбой, смолой и сыростью, ступеньки лестницы, с трудом различимые в сумраке, казались слишком крутыми, и вообще… Можно ли им подниматься наверх? «Почему нет? Мы ведь не арестанты». Пелажи шагнула вперед, на всякий случай держась за стены.       На лестнице ее замутило еще сильнее, закружилась голова, пришлось схватиться за перила, придерживая другой рукой кринолин, явно не предназначенный для таких прогулок. Но спускаться вниз, не вдохнув свежего воздуха хоть раз, Пелажи сейчас ни за что не стала бы.       И все же скаждой ступенькой она сильнее терялась. Усталость брала верх, спазмы сдавливали горло, Пелажи уже казалось, она сейчас лишится чувств, как вдруг наверху замерцал свет. Маленький огонек точно придал ей сил, она вновь прибавила шаг… И в испуге остановилась, когда навстречу ей показался молодой матрос с фонарем.       — Куда это ты собралась, красотка?       Кто-то удивился бы, что девушка вроде Пелажи опасается недолжного внимания мужчин, но она все-таки была еще немного разборчива, еще не растеряла некоторых принципов. Однако сейчас, рассудила она, бояться нечего. Матрос только недавно побывал на берегу и вряд ли так уж нуждается в женщине. Можно сделать ему, так сказать, аванс, чтобы добиться своего, а после, может, и расчета удастся избежать.       Она смущенно улыбнулась, ресницы ее очень мило затрепетали. Эктору это всегда нравилось, да и другие мужчины таяли… Кроме Клемана Соврези, помешанного на своей жене. Матрос, очевидно, женат еще не был, он вообще был молодой, со свежими щеками и добродушной улыбкой. И покраснел от взгляда Пелажи, когда она взяла его за руку и попросила:       — Господин моряк, пожалуйста, проводите меня наверх, на палубу… Иначе, боюсь, мне может сделаться дурно.       Он решился не сразу: почесал за ухом, посмотрел на нее, прищурившись. Потом взял за руку:       — Пошли. За борт только не свались, да после меня не подведи, я за тобой должок буду помнить.       Должок так должок. Зато, поднявшись с его помощью по этой отвратительной лестнице, Пелажи наконец ощутила невероятно свежий бриз и увидела море.       Сперва перед ней была только тьма, без единого огонька вдалеке. Лишь приглядевшись, Пелажи стала различать далеко за бортом слабый, мертвенный блеск воды, казавшейся черной и сердитой, беспокойной, вечно волновавшейся — а когда подняла глаза, ахнула от мириадов звезд, рассыпанных по небосклону. В Париже она никогда не видела, не замечала подобного.       — Красиво, а? — спросил матрос и положил ей на плечо горячую ладонь. — Не озябла? Не погреть?       Пелажи не ответила. Воздух казался ей так сладок, что она не могла насытиться — и не могла отвести глаз от звездного неба. ***       С того дня, как пароход отчалил из Гавра, минула примерно неделя. Время можно было отсчитывать в основном по приемам пищи, да еще по тому, что ночью становилось холоднее даже в этой бесконечной плавучей ночлежке, где по-прежнему было не продохнуть.       Пелажи, как и большинство пассажиров, кое-как справилась с морской болезнью. У нее появился аппетит, и Жанно выиграл для нее в карты миску и ложку, а кружку она выменяла сама на пару печенин и брусок мыла у своей рыжеволосой соседки по имени Мадлен. Так как та путешествовала с маленьким ребенком, мыло ей было вовсе не лишним, правда, оставалась задача посложнее: найти воду.       Воду выдавали помалу и крайне неохотно. О стирке и речи быть не могло, об умывании тоже скоро пришлось забыть. Про отхожие места и говорить нечего: они были отвратительнее, чем в самых дешевых парижских квартирках или трактирах. В первые дни Пелажи мутило еще и из-за постоянного ощущения ужасной грязи кругом, а после она свыклась и с этим. В конце концов, она парижанка и может где угодно выжить и остаться привлекательной. И Пелажи капельками воды из кружки протирала лицо, каждый день неизменно расчесывала волосы и ела аккуратно, стараясь не запачкать платье.       С тем матросом, Рене, ей все-таки пришлось уединиться, и не раз, но в том не было большой беды. Он был с ней ласков и умел, лишь чуть хуже Эктора — а кое-чему Пелажи выучила его и сама — и иногда приносил ей лишнюю кружку воды или провожал наверх, смотреть на море.       й становилось необъяснимо легче, когда она видела перед собой этот бескрайний простор, полный бесконечной свободы, это пространство — то черное, под белым куполом звезд, то глубочайшего сапфирово-синего цвета, живое, дышащее, беспокойное. Как бы ни ужасно было плыть на этом корабле, он упорно шел вперед, и Пелажи верила, что рано или поздно они причалят к берегу.       Вот что будет после, она еще не могла представить. Конечно, Мадлен рассказывала ей, что в Америке французов много, притом в самых разных местах по всему материку. Сама она направлялась к мужу в Квебек — он уехал полгода назад и уже смог обосноваться. Но Пелажи не была уверена, стоит ли напрашиваться с ней. Ей хотелось все-таки жить в большом городе со всеми его прелестями и опасностями, а Жанно говорил, в таком случае лучше всего остаться в Нью-Йорке.       Может быть, у него были на нее свои планы. Нельзя сказать, что было у него на уме. Жанно, казалось, совсем не ревновал ее к Рене, хотя и сам пару раз уже воспользовался ее благосклонностью. Пелажи нашла его весьма холодным и разочаровалась бы, если бы в остальном он не был по-прежнему мил и весел и не выручал ее множество раз. Особенно старался он развлечь ее вечерами. То просил «на счастье» стоять у него за плечом, когда играл с приятелями, так что она живо выучила карточные приемы, а заодно научилась отвлекать других игроков, чтобы он выигрывал; то просил спеть, то объявлял танцы и кружился с Пелажи, а его приятели — с молодыми шведками. Однажды, правда, чуть не вышло беды.       Крестьянин и художник не замечали, что Жанно играет не совсем чисто, но вот мастеровой, Леон, стал что-то подозревать. Как-то раз за игрой он потребовал от Жанно, чтобы тот показал карты. Тот спокойно бросил их на стол. Леон внимательно рассмотрел каждую.       — Все равно что-то нечисто, — проворчал он и вдруг ткнул пальцем в Пелажи. — Тогда пусть она рядом с тобой не стоит! Наверняка тебе подсказывает!       — То есть ты считаешь, Пелажи знает эту игру лучше, чем ты?       Леон негодующе покраснел, а Пелажи, чтобы подыграть Жанно, улыбнулась с самым хитрым выражением.       — Да, бывало, и не таких, как ты, обыгрывала подчистую…       Леон, однако, совершенно не понял, что она шутит. Побагровев, он стукнул по нарам кулаком.       — Тогда чтоб духу ее здесь не было, когда мы играем!       Жанно угрожающе прищурил глаза.       — Повежливее с дамой.       — С какой дамой, с…       Жанно легко выбросил кулак вперед — как будто без усилия, но Леон тут же повалился, схватившись за окровавленный нос. Пелажи и многие женщины вокруг завизжали. Леон вскочил и кинулся было к Жанно, но художник и крестьянин его удержали.       — Тихо, черти! — прогремел на весь трюм зычный голос Мадлен. — У меня Тото вторые сутки животом мается, только что уснул.       — Это все тот хлеб, — пробормотал крестьянин. — Из чего только его напекли.       — Ладно, если хлеб, — процедил Леон. — А если холера, сдохнем тут все, как крысы.       Все притихли. Каждый хорошо себе представлял, что такое холера — и что может начаться, если хоть кто-то заболеет ею здесь, в этом трюме, битком набитом людьми, которым нечем дышать и нечем толком вымыть руки. Пелажи перестала молиться давно, раньше, чем познакомилась с Эктором, но тут ей невольно захотелось, как в детстве, протянуть руки к распятию и просить о милосердии. Холера означала для всех верную смерть.       Жанно привлек ее к себе, другой рукой хлопнул по плечу Леона.       — Выше нос! Будь у парня Мадлен холера, мы бы давно тут все свалились. Малец просто наелся этой отравы, которой нас потчуют вместо хлеба. Предлагаю в следующий раз забить этому меднорожему стюарду его хлеб прямо в глотку! Кто за?       Многие одобрительно загудели. Пелажи с гордостью взглянула на Жанно, такого отважного и прекрасного, и почувствовала в тот момент, что жалкий, избалованный и слабонервный Эктор мизинца его не стоит. ***       На следующее утро, когда стюарды снова явились к ним с котлами, откуда по утрам разливали серую бурду, именуемую кофе, и с корзиной, где лежало множество кусков сырого, вязкого, часто заплесневелого хлеба, Жанно с приятелями был уже наготове. Протиснувшись вперед — Пелажи шла следом, чтобы ничего не пропустить — они толкнули второго стюарда так, что хлеб рассыпался по полу.       — Вы что себе позволяете? — взревел старший из стюардов. — Знаете, что вам за это будет?       — Пассажирам? — Жанно пригладил усы. — А я, к твоему сведению, служу в армии Соединенных Штатов. Хочешь дипломатический скандал?       Стюард упер руки в бока.       — Посмотрите на него, служит он! Чего ж со всяким сбродом якшаешься?       — Да уж не с таким, как ты. За наши деньги кормишь нас тем, что и свиньи бы жрать не стали, — Жанно поднял несколько кусков с пола и стал бросать ими в стюардов. — Плесень! Непропеченный! И снова плесень! Может, сами это сожрете, а? Может, для нас у вас найдется что посъедобнее? А то смотри, нас тут сотни!       — Да где ж мы вам другое возьмем! — развел руками второй стюард. — Не у первого же класса для вас воровать!       — Где хотите, там и берите, — отчеканил Жанно. — Но чтобы такой дряни я больше не видел!       Неизвестно, что ответил бы ему стюард, но тут палуба под ногами сильно качнулась. Многие попадали, котел с кофе опрокинулся.       — Что это?! — воскликнула одна из женщин.       Старший стюард пожал плечами:       — Наверное, шторм. Вот переживем его, тогда и поговорим о хлебе.       …В следующие два часа — а может, и больше — вряд ли кто-то надеялся, что все они переживут хотя бы следующий день. Палуба под ногами ходила ходуном, каждый держался, как только мог, но многие падали с ног, а кто-то сгибался пополам: людей снова начало рвать. Среди этих несчастных были и приятели Жанно. Сам он, пусть и побледнел, как мертвец, стоял, стиснув зубы, и судорожно продолжал улыбаться, точно бросал вызов, глядя кому-то в лицо. Маленький Тото испуганно плакал, Мадлен то уговаривала его успокоиться, то громко твердила молитву. Пелажи и сама шепотом помолилась за них всех, а еще за беднягу Рене, который, должно быть, в эту минуту помогал управляться с кораблем, рискуя погибнуть. Хотя, наверное, она предпочла бы быть наверху, понимать, что происходит, видеть море, пусть грозное и злое, а не ждать в неизвестности, как несчастная овечка, которая не знает, заколет ее хозяин или пощадит.       Все-таки великое благо — самой управлять судьбой. Пелажи заставила себя вспомнить, что сумела освободиться от Эктора, укрыться от его мести, что перед ней теперь открыта новая дорога. Надо только не терять присутствия духа, не бояться. Шторм скоро закончится, пройдет еще несколько дней или недель — она точно не знала — и все они ступят на твердую землю. И после всех пережитых горестей земля эта покажется им в сто раз прекраснее.       Корабль как будто глухо стонал, такой стоял гул, кто-то стал кричать в страхе. Но Пелажи запретила себе даже думать о плохом.       — Мы переживем, — сказала она громко, больше для того, чтобы успокоить себя, но заметила, что Жанно, Мадлен и еще многие к ней обернулись. — Мы справимся, выплывем, сможем. Ведь мы сильны, отважны, мы… свободны!       Странно было произносить само это слово в трюме, куда не проникал ни единый лучик солнца, где все они сидели почти безвылазно, точно узники. Но кажется, все хотели это услышать. Лица людей стали светлей, точно качка стала меньше их мучить, а Жанно улыбнулся еще шире:       — Вот это правильно!       А Пелажи вдруг вспомнила песню, которая с детства то и дело раздавалась при ней на улицах, когда в Париже в очередной раз бывало неспокойно. Она знала, что эту песню запрещали, а та все равно вновь и вновь всплывала в общей памяти, пробивалась сквозь запреты, как корабль сейчас сквозь волны. Пелажи сама не заметила, как запела:       — Услышьте зов, сыны отчизны, Настал теперь наш славный день! В небе реют кровавые флаги…       Жанно — и откуда он знал слова? — подхватил: — То тираны идут против нас… Разорять и терзать весь народ, Терзать наших жен и детей!       И те, кто окружал их, хором грянули: — К оружию, народ! Идем, все как один…       Они пели, забывая о качке, и точно не заметили, как она прекратилась. Буря кончилась. Корабль уцелел. ***       Прошло еще много дней, может быть, целый месяц — Пелажи давно сбилась со счета. Жизнь в трюме уже стала столь привычной, что она и позабыла о чем-то ином. Париж, меблирашки и танцульки, потом жизнь на содержании Эктора, роскошная квартира и великолепные наряды, даже его разорение и подлая измена — все точно затянулось дымкой, какая бывает над водой поутру. Прошлое вспоминалось лишь изредка. Например, когда она с Мадлен и еще группой женщин в очередной раз уговорила Рене вывести их подышать воздухом, их заметили какие-то другие люди, гулявшие по верхним палубам. Люди эти были одеты, как показалось Пелажи, очень богато и чисто. На одной женщине была такая же шляпка, как у нее когда-то — настоящее пугало для лошадей, а у ее спутника развевалась по ветру великолепная черная борода — совсем как у Эктора. И когда эти люди, глядевшие на них со снисходительной, брезгливой жалостью, как на больных уличных кошек, стали бросать в них мелкие монетки, орешки и финики, Пелажи только подумала, что Клеман Соврези не стал бы так делать, а вот Эктор, пожалуй, мог. Тото, державшийся за материнскую юбку, поднял было с палубы финик, но Мадлен вырвала у него подачку, выкинула в море, пристально посмотрела наверх и смачно сплюнула.       Ей повезло: ее малыш пережил все это время благополучно, даже выучился куда лучше ходить и бойко лепетал ругательства, которые слышал отовсюду. Двое детей постарше за время плавания умерло; у одного была горячка, подозревали тиф, но никто чудом не заразился; другой сильно ушибся, когда во время сильной качки не выдержал, пытался выбраться наверх и свалился с лестницы. Обоих похоронили в море, как и ослабевшего от духоты и дурной еды старика из Ломбардии.       O том, что плавание закончится, никто уже не думал. И потому все необычайно удивились, когда стюард, притащив утром очередной котел с кофе, заявил:       — Готовьтесь сойти на берег. Сегодня мы причалим.       Все так и застыли, позабыв даже подойти за кофе.       Лишь минуту спустя стали раздаваться сначала вздохи облегчения, потом радостные восклицания, поздравления. Приятели Жанно хлопали его по плечам, Пелажи обнялась с Мадлен, расцеловала Тото и на секунду пожалела, что не успеет, наверное, попрощаться с Рене, ведь где его искать… Но тут она встретилась взглядом с Жанно. Они приблизились друг к другу и взялись за руки.       — Позволь, я устрою тебя в гостинице, — предложил он, и Пелажи не могла не согласиться.       Рене она все же отыскала, он вывел ее на палубу в последний раз. Пелажи смотрела на море, прощаясь, и так странно было думать, что завтра вокруг уже будет не бурная, гневливая вода, а город, такой же шумный, грязный и отчаянный, как Париж, как все большие города… Совсем скоро у нее будет твердая земля под ногами. Безвременье кончится, и наконец по-настоящему начнется ее новая жизнь. «И я наконец смогу вымыться и выстирать белье». Последнее особенно радовало.       Уходя с палубы, она все же обернулась, воображая, что посылает прощальный взгляд не только морю, но и Франции, оставшейся где-то далеко. Рене, жевавший табак, лукаво посмотрел на нее.       — Э, не. Теперь тебя море просто так не отпустит. Я заметил, какое оно при тебе. Уж не знаю, как, а свое возьмет. Ты ему полюбилась.       Пелажи пожала плечами. Странно, но после слов Рене ей не стало боязно — только любопытно. Ведь она больше не собиралась никуда уезжать, Боже упаси. Бесконечных недель в трюме ей хватило.       И все-таки, спустившись вниз, она опустилась на свое место на нарах и обвела взглядом все помещение, всех, кто разделил с ней эту маленькую жизнь. И каждому захотелось сказать «спасибо».