Часть 1

                  Не пей с ними, не танцуй с ними, не говори с ними       В детстве Мама рассказывала Перосперо, что его ей принесли фейри. Только они никого у неё не крали взамен — просто принесли своего ребёночка, чтобы Мама про них не забывала.       — И ты был такой крохотный! — глаза у Мамы загорались странным блеском, как два фонарика, и Перосперо слушал её, очарованный этим внутренним светом и тем, что она говорила. — Прямо как куколка! Или гномик! Росточком ровнёхонько как карамельная палочка, которые вешают на ёлку! Я носила тебя на плече, и ты рассказывал мне чудные сказки — ты много их знал, ты же фейри!       — А остальные? — Перосперо жмурился от радости. Он — что-то волшебное, что-то красивое, яркое и хорошее. — Они тоже — как я? Братец Катакури? Братец Овен?       — Ну что ты, карамелечка, фейри приносят только одного ребёнка… — Мама немного скучнела, а потом её лицо вновь прояснялось. — Но Катакури — о, он на самом деле сын Дракона! ***       Катакури (для посторонних — Курт) не был сыном дракона, и прекрасно это знал. Он видел своего папашу пару раз у прачечной, стыдливо выпрашивающего мелочь, якобы чтобы оплатить стирку… Конечно же, никто ему не верил. Старина Кайл и стирка, ага, как же! Разве что стирка собственных внутренностей в дрянном виски из ближайшего паба.       Катакури не знал, что мать когда-то в том нашла. Возможно, она уже тогда слегка тронулась умом — связаться с этим пьянчугой! Хорошо хоть, что зависимость папаши не передалась ему по наследству — но Катакури на всякий случай не пил даже газировки, только обычную воду и несладкий чай. Зато тот сполна наградил его кое-чем другим.       Хотя это и называлось красиво и поэтично «волчьей пастью» — но ничего общего с названием не имело. Чудовищный разрыв когда-то зашили в клинике — настолько неудачно, что Катакури предпочитал прятать то кошмарное недоразумение, в которое превратился его рот. Бри, его младшая сестрёнка, отчаянно стесняясь, на последнее Рождество преподнесла ему подарок — тёплый и очень длинный вязаный шарф. Когда Катакури старательно замотал им нижнюю половину лица и взглянул в зеркало, он будто увидел себя таким, каким должен был быть. Это чувство настолько опьянило его, что Катакури решил не снимать шарф. Никогда. ***       Школу ни Просперо, ни Катакури не любят — но по разным причинам. Старший брат кривится от того, что презрительно называет «объедками образования». Младшему плевать на образование — он знает, что после школы ни одного из них не ждёт тёпленькое местечко в университете. Рылом они не вышли. Просперо тоже это знает, но продолжает корчить из себя умника, просто из упрямства.       Столовая — единственное место в школе, где они оба обычно чувствуют себя в своей тарелке — насколько это вообще возможно в гомонящем, вечно воняющем чем-то горелым или кислым закутке. Просто здесь вечная школьная суета становится чуть менее бесцельной, уравновешиваясь самой древней человеческой потребностью. Но сегодня даже эта простейшая магия не работает, и разговор между братьями клеится ещё хуже, чем обычно.       — Братец Перо, перестань вести себя… так, — Катакури хмуро смотрит на старшего брата. В голове мелькает полузабытое, как из другой жизни «если будешь так есть пончики — никогда не заведешь друзей». Это была ложь. Друзья у Катакури были — надёжные и сильные (хоть и не всегда чистые перед законом). Такие же, как сам Катакури. А вот у самого братца Перо…       — Как? — тот по-птичьи склоняет голову, растягивает губы в привычной ехидной улыбке. Накрашенные губы. Катакури передёргивает.       — Перестань потакать маме в её диких фантазиях. Ей становится хуже, разве ты не видишь?       — Хуже? — в глазах старшего брата что-то мелькает. Он нервно облизывает губы — его очередная раздражающая привычка. И как только помада выдерживает такое количество слюны. — Хуже, чем что? Она счастлива там, мой дорогой братец. А здесь — нет.       — Это болезнь, — стоит на своем Катакури. Как же сложно спорить с Просперо! Он вечно норовит вывернуть его слова наизнанку, придать им какой-то свой, извращённый смысл. Катакури никогда не понимал подобных игр. — Болезнь нужно лечить, а не запускать. Ты так хочешь… Потерять её?       — Братец Ката… То есть, Курт, — теперь Просперо усмехается зло и жестоко, кривит свой возмутительно яркий рот, на который вечно пялятся все, кто его видит. — Этот мир уже давно её потерял. Ну и пусть, он её не заслуживает. Но я — я её не потеряю. Я знаю, как сделать ей лучше. Я помню все её любимые истории, братец Катакури. А ещё я Фейри, и умею делать карамель из ничего. И танцевать с ней среди цветов, когда луна в своей последней четверти. И отгонять от неё вражьи полки Короля Обезьян. Вот что ей нужно, братец, и ты это прекрасно знаешь.       Катакури тяжело смотрит на брата. Он не может понять, издевается ли тот над ним, или и правда… Правда тоже сходит с ума, как и мама. Неужели это всё же передается по наследству, как ему говорил Дейв?       — Оооо, не хмурься так! — Просперо почему-то неожиданно приходит в хорошее настроение и радостно хихикает. — Тем, кто так хмурится, не достаётся конфет, помнишь?       Брат вытаскивает из кармана очередной леденец, провокационно высовывает язык — почти как на лого Роллингов — и кладет леденец на самый кончик. Катакури смотрит на него, как зачарованный. Затем наконец отводит взгляд, досадуя на себя за недостаток аргументов, способных пронять старшего брата. В воздухе между ними висит запах карамели, смешанный с духом прогорклой капусты из школьных обедов. Катакури тошнит от этого запаха и от этого мира. Но он не собирается сбегать в собственные фантазии, подобно своим родственникам. Даже если ему очень-очень хочется. ***       Перосперо тихонько открывает дверь, прокрадываясь в собственный дом, как вор. Главное, чтобы не проснулись младшие… Или Мама… Им совсем не нужно это видеть.       Он кривится, ощупывая вновь, похоже, сломанный нос. И почему только он такой длинный… Удобная цель для этих уёбков.       Сегодня ему везёт, он добирается до ванной, а никто так и не выходит ему навстречу. В ванной он стягивает свою неказистую, сто раз перешитую куртку с какой-то очередной «распродажи из багажника» и чертыхается. Пятна крови будет очень сложно вывести с жёлтого… В прошлый раз кровь капнула удачно, так, что он пришил на это место парочку нашивок.       Чёрт, ему ведь даже не нравится эта куртка! Но он до сих пор помнит, как мама вся просияла, когда вытащила её из кучи старой одежды, разложенной на капоте немного побитого жизнью зелёного «фордика».       — Смотри, Перо, она такая яркая! Как раз для тебя, моё маленькое солнышко! Примерь, примерь!       — Мадам, но это куртка моей дочери… — с сомнением произносит худощавая брюнетка лет сорока, окидывая их так знакомым Просперо «что-за-странные-личности» взглядом. — Вы уверены, что мальчику будет в ней… комфортно? Сейчас парнишки, бывает, в странном ходят, я сама видела, но эта куртка такая легкомысленная…       — Поверьте, мэм, все будет замечательно, — любезно улыбается ей Перосперо, хватая куртку и прикладывая к груди. — Я просто обожаю жёлтый цвет!       За женскую куртку его лупили с особенным смаком. Это был хороший завершающий штрих к его портрету: тощий, дерзкий, нищий, безотцовщина с «чокнутой мамашей». А уж когда он впервые накрасился — то ли подражая Боуи, то ли чтобы просто почувствовать себя кем-то особенным, как в детстве… Ох, тогда все стало совсем паршиво. Но Перосперо не привык жаловаться. Перосперо выворачивался и сплевывал кровь. Он знал все самые запутанные обходные пути от школы до дома, но иногда это не помогало.       Пару раз его вызывали к директору — грузному, седеющему и странно справедливому для своей профессии. Его никто не звал по фамилии — просто «директор Джим». Тот смотрел на Перосперо из своего любимого глубокого кресла, пока Перосперо изучал его «трофеи», развешанные на стенах — директор просто обожал рыбалку. Потом он читал Перосперо короткую мораль, тот механически кивал, размышляя о том, что мятные леденцы, хоть и хорошо забивают вкус крови, но неприятно холодят рот. Лучше уж обычная карамель…       После этой отповеди, сопровождаемой понимающим до тошноты взглядом и дежурной шуткой про его «шекспировское» имя, Перосперо обычно отпускали на свободу. Для любого другого парня его возраста «свобода» означало бы нечто прямо противоположное тому, что понимал под этим Перосперо — максимально быстрое возвращение домой, к книгам и музыке, чудом добытым откуда придётся, домашним хлопотам, забывающей позаботиться о младших и даже самой себе матери.       Но для самого Перосперо… Сам он пританцовывал и напевал, следуя знакомой до каждого тусклого унылого камушка дорогой. Ведь как только слегка рассохшаяся поскрипывающая дверь захлопывалась за ним, он ощущал себя будто сид, вернувшийся под холмы. В безопасность. ***       В мире Катакури время текло по-иному, совсем не так, как для остальных. Уже в детстве Катакури научился строить прогнозы на будущее. Прогнозы никогда не радовали — будущее выходило стабильно паршивым. С прошлым отношения были чуть легче. Там всего-то и надо было, что ловить ускользающие моменты жизни и пришпиливать их, как бабочек, к гладкой поверхности собственной памяти. Пользуясь этой методикой, Катакури мог бы, к примеру, с точностью указать день и час, когда окончательно перестал быть ребёнком.       Братец Перо считал, что это произошло в тот день, когда хулиганы с соседней улицы ранили Бри. На самом же деле это случилось гораздо, гораздо раньше. Тогда, когда маму впервые начали накрывать припадки.       Что бы там не говорил старший брат, Катакури не считал мамины закидоны ни милым и безобидным чудачеством, ни формой проявления себя, ни спасением от жестокости окружающего мира. Пожалуй, будь Катакури верующим, то назвал бы это одержимостью бесами. А так — что ж, и «припадки» вполне подойдёт.       Во время припадков мама становилась бешеной, неимоверно сильной и не желала никого слушать. Даже вдвоём Просперо и Катакури с трудом её успокаивали. Поэтому после школы Катакури не задерживался, чтобы поболтать с друзьями, а торопился домой, беспокоясь за младших. Пусть даже умничка Бри все понимала и сразу же утаскивала мелкого Монти «погулять», стоило маме только чуть повысить голос, но… Но Катакури не смог бы простить себе, если бы с ними что-то случилось. ***       Из-за двери гостиной слышится дикий визг и вопли. Прислушавшись, Катакури разбирает: «Отрубить всем головы! Вы ни на что не годитесь! Где мой сладкий рулееет!» а затем задыхающийся рёв. Тяжело вздохнув, Катакури заходит внутрь.       Его взгляду предстаёт привычная с недавних пор картина: мама вертится вокруг своей оси как заведённая, расшвыривая всё, что только попадётся ей под руку. В уголке всхлипывает испуганная Бри, прижимая к себе малютку Монти (видимо, в этот раз сбежать до начала припадка у них не вышло), а Просперо частит, ловко уворачиваясь от многочисленных «снарядов» из домашней утвари:       — Ваше Высочество, мы не виноваты! Это все валет червей, он уже сбежал — прямо через вот это окно, клянусь вам!       — Сбежал? — мама поворачивается к Просперо, и Катакури невольно вздрагивает. На фоне мамы, изрядно прибавившей в весе после рождения Монти, тот выглядит ужасно хрупким. — Если он сбежал, то его нужно догнать! Поймать! И отрубить ему голову! Почему ты, как мой самый преданный советник, не занимаешься этим?       Катакури не слушает оправданий Просперо, потому что кто-то тянет его за рукав. Поворачиваясь, он видит своего младшего брата Оуэна. Тому единственному из их семьи несказанно повезло — родители его отца озаботились тем, чтобы забрать его к себе из этого сумасшедшего дома. И всякий раз, как Оуэн навещал их, Катакури надеялся, что тот не увидит… всего этого. Надеялся, как оказалось, зря.       — Прости, Оуэн, — Катакури выглядит очень спокойным, но его щёки окрашивает предательский румянец. — Недавно Перо решил, что Маме стоит почитать «Алису»… И вот результат. Теперь она воображает себя пирожной королевой.       — Да ничо… Я ж всё понимаю… — смущенно отвечает Оуэн ломким баском, почёсывая заросший рыжей щетиной подбородок. На футболке, обтягивающей только начавший наливаться мышцами торс, красуются Биттлы. На плохо пропечатанном носу Ринго явственно проглядывает засохшее пятнышко кетчупа. По Оуэну и не скажешь, что он имеет к их семейке хоть какое-то отношение. Обычный парень. Прямо благословение ему выпало, не иначе.       — Что ж, тогда налей себе пока что чаю, а я помогу её успокоить, — Катакури уже разворачивается, чтобы помочь Просперо, как чувствует, что Оуэн втискивает ему в руку какую-то плотную шершавую бумажку.       — Брат, я знаю, что вы тут пока справляетесь, но вот… Дяде Дину очень помогло, он у нас крылатых крокодильчиков ловил, а щас стал ничего такой, смирный. Это не страшно, таблеточки просто — и всё…       Катакури еле разбирает, что говорит ему Оуэн, пялясь на бумажку (а точнее — визитку). Затем, не говоря ни слова, кивает и убирает её в карман жилетки. ***       Конечно же, Катакури не собирается пользоваться визиткой. Конечно же. И Просперо с мамой вовсе не подкидывают ему поводов для того, чтобы он, чёрт возьми, передумал.       — Что это за история с Матушкой Кармель? — Катакури хмурится сильнее обычного, глядя на брата во время очередного семейного ужина. — Куда вы ходите по субботам?       — О! Матушка! — вместо Просперо по-детски воодушевлённо вклинивается в их диалог мама. — Она очень хорошая, очень-очень! Она говорит, что я необычная и добрая, и слушает все мои истории. И рассказывает мне про бога солнца — ты знал, Катакури, что бог солнца принесёт самый сияющий рассвет, в который сбудутся все-все мечты?       Катакури вскакивает из-за стола и хватает Просперо за локоть:       — Выйдем. ***       — В чём проблема, братец? — Просперо лениво катает под языком леденец. — Маме нравятся эти занятия. Эта святоша не оскорбляет её, как наши дорогие соседушки.       — Ты и правда не понимаешь, Просперо? — Катакури нависает над ним, мрачный, словно грозовая туча. — Это же секта! Ты читал их брошюры?       — И что с того? — язвительно цедит брат. — В чём опасность? Боишься, что монашка украдёт у Мамы её долговые расписки? Или, может, сведёт её с у…       В следующую же секунду он вскрикивает и хватается за щёку.       — Видит небо, я пытался. — Катакури отряхивает ладонь, будто только что убил некое надоедливое насекомое, а затем выходит из кухни — как и всегда, прямо и несгибаемо. ***       Собирая вещи в стирку, Перосперо привычно проверяет карманы. В карманах младших снова полно дурацкой мелочёвки — бусинки, маленькое зеркальце и разноцветные ленточки у Брюле, пара полураздавленных больших жуков и какие-то мятые бумажки у Монти. Катакури обычно сам вытаскивает из карманов всё лишнее, но сегодня Перосперо с изумлением нащупывает что-то сквозь плотную кожу жилетки. Какую-то карточку.       Перосперо вытаскивает непонятный предмет, оказавшийся визиткой, и быстро пробегает по ней глазами. Слово, ярко оттисненное на ней, тяжело и угловато ворочается в голове, будто никак не может там улечься. Психиатр. Так вот, что затеял его дорогой младший братец. Этот предатель. Он вздохнет с облегчением, когда Маму — а, возможно, и Перосперо вместе с ней — запрут в комнатушке с мягкими стенами, а младшеньких заберут органы опеки!       По новому закону Катакури осталось лишь два года до совершеннолетия. Возможно, он надеется на то, что пьянчуга Кайл подмахнет документы об отцовстве — за пару-тройку шиллингов этот пропойца и не такое подписал бы!       Перосперо прикладывает руку к щеке. Та всё ещё легонько ноет после утреннего «подарочка» от младшего. Как и прикушенный случайно язык. И что-то ещё — глубоко-глубоко внутри.       Перосперо падает на пол, раскидывает руки. Перед его глазами носятся и мельтешат разноцветные бабочки, и в каждой из них спрятан маленький трепетный секрет. Он притрагивается к ним пальцами, проводит окрашенными пыльцой пальцами по векам. Это не только красиво, но и полезно — так он видит их всех. Маленького брауни, замершего в углу. Парочку игривых, но зловредных пикси, видимо, привлечённых его внутренними терзаниями (нужно выгнать их как можно быстрее, пока они не напугали младшеньких).       А когда он смотрит на визитку, то на ней, поверх чёрных уродливых букв, проступает изящная вязь, будто написанная солнечным лучом. Приглашение. Их с Мамой наконец-то ждут обратно. ***       Катакури сложно целиком воспринять то чувство, в которое он окунается с головой, вернувшись домой и не обнаружив там ни мамы, ни Просперо. К счастью, младшенькие оказываются на месте.       — Братец Перос хотел, чтобы мы пошли с ними, но я отказалась — без тебя, — взволнованно, но доверчиво смотрит на старшего брата Бри. — А Монти в меня вцепился так, что не отодрать было. Братик… Они ведь вернутся, правда? Они сказали, что ушли к фейри. Я правильно сделала, что хотела подождать тебя?       Катакури не знает, что отвечать. Он может только погладить Бри по голове и попросить понадёжнее запереться в комнате, пока он не вернётся.       — Не ходи туда, братик! — Бри буквально повисает у него на штанине. Маленький Монти ещё ничего не понимает, но на всякий случай тоже ревёт. — Тебя фейри тоже заберут, они ведь любят похищать людей! А мы… А как же мы…       — Не плачь, — Катакури задерживает ладонь на трогательных щекочущих прядках. Сестрёнка не стригла волос с «того самого» инцидента, и это неожиданно больно укалывает Катакури в почти поджившую сердечную рану. — Я обещаю, что верну их, и мы даже успеем к ужину! Разве я когда-нибудь врал тебе, Брюле?       Тайное домашнее имя срабатывает. Бри растирает слезы ладошкой и быстро-быстро мотает головой. Вот и хорошо, вот и отличненько. Хотел бы Катакури и сам верить в себя так же, как верит младшая сестрёнка. ***       Они прибывают к холму в сумерках. Его окутывает лиловое облако цветущего вереска — в точности как в легендах. Мама даже не спрашивает Перосперо о том, куда они идут — она уже всё знает. Она надела своё лучшее платье и накрасилась в тон. Шлейф её духов впрядается в медвяный вересковый запах как нечто забытое и вновь обретённое.       Перосперо сопровождает её почтительно, как паж свою королеву. По такому случаю он выкопал из дальнего уголка шкафа самую нарядную рубашку. И хотя она сейчас явно не по погоде, холода обычно мерзлявый Перосперо не ощущает. Наоборот — ему почти жарко от осознания того, куда они идут. Насколько это изменит всё.       Сегодня всё так необычайно и странно. На них даже не косились в автобусе — будто кто-то отвел попутчикам глаза. И теперь всё это цветущее марево, полное отдалённых птичьих криков, тайны и чего-то сакрального, непроизносимого вслух…       Перосперо и сам не замечает, как начинает двигаться в такт ветру, колышущему фиолетовые пряди вереска. Он поводит руками, будто сплетая неведомые заклинания, и вереск следует за движениями его рук. Он притопывает, скользит, прогибается в пояснице — и ему кажется, что ещё немного, и он сбросит кожу, чтобы возродиться чем-то иным. Ещё никогда он не ощущал себя настолько гармонично и правильно в собственном теле.       Перосперо приближается к маме в этом новом, странном ритме, и подхватывает её в пляс. Мама, грузная и тяжёлая, внезапно хихикает как девчонка и с лёгкостью вертит Перосперо во всё более и более сложных фигурах. Она не сбивается и не ошибается, дышит легко и свободно, даже ухитряется что-то напевать. Всё вокруг них сливается в сиренево-призрачный зыбкий узор, пока наконец они не оказываются на пороге открывшегося перед ними холма. ***       Катакури ведёт какое-то звериное чутьё. Он будто бы настраивается на брата, как старенькое радио — на нужную волну. И это чутьё подкидывает ему обрывки ничего не значащих тогда — но на вес золота сейчас — разговоров. Перед глазами, будто наяву, вспыхивает карта, которую Просперо с интересом изучал каких-то пару дней назад, отболтавшись, что это для проекта по географии (абсолютно бессмысленное оправдание, какие проекты в выпускном-то классе!). Самое ближайшее к ним место, что Просперо мог посчитать переходом — это…       Катакури вываливается из последнего автобуса. На него с тусклым интересом пялится пара довольно пропитых рыл, но остаются сидеть на месте. Видимо, жажда предполагаемой наживы не стоит ночёвки в какой-то глуши, где на мили вокруг нет ничего и никого. Даже непонятно, зачем здесь остановку-то влепили, посреди чистого поля. «Мистери Хилл». Это можно было бы счесть названием поместья — только не было здесь никакого поместья. И из объяснений было разве что то, что всё это ради туристов, которые верят во всякую чушь.       В быстро оседающей вокруг темноте Катакури продвигается к холму. Он сдерживает себя от бега, не желая провалиться в мышиную или кротовью нору и подвернуть ногу. Трава вокруг как-то неприятно посвистывает, и Катакури понимает, что мышиная нора — это сущая безделица. А вот если ему попадётся под ноги змея…       Тем не менее, он пробирается дальше и дальше, хоть репейник и цепляется с тупым упорством за его одежду. Он начинает звать Просперо и маму — сначала тихо, затем — в полный голос. Ему никто не отвечает. Зато впереди Катакури замечает… свет? Откуда он там, чёрт возьми?       Он всё же прибавляет шаг, ориентируясь на этот неизвестно откуда взявшийся маяк. И наконец-то он видит, откуда появляется свет. Прямо из холма. И его брат Просперо стоит там, в самом центре этого неверного и невозможного сияния, разливающегося по вересковой пустоши. ***       Просперо кажется выше, намного выше в этом свете — чуть ли не под девять футов (а ведь на самом деле старший едва достает Катакури до подмышки). Ещё он кажется ярче. Катакури не может это объяснить, но брат выглядит будто нарисованный, неестественно и странно. Катакури ещё успевает заметить огромную трость, похожую на сахарный леденец, и неимоверно длинный язык, буквально свисающий у Просперо изо рта. А потом тот поднимает ногу, чтобы сделать шаг, и Катакури понимает, что не успеет. Никак не успеет.       — Перосперо! — «истинное» имя брата слетает с языка так громко, что это, наверное, слышит вся округа. Впрочем, какое ему дело до сохранности сна местной живности? Главное, что Просперо — этот новый, странный и пугающий Просперо, опускает ногу и оглядывается. И этого исчезающе крошечного момента Катакури хватает, чтобы прыгнуть.       Он немыслимо изворачивается в прыжке, дотягивается до Просперо, хватает того за руку и дёргает на себя. Брат обрушивается на него грудой сквернословия и твёрдых, острых костей (и почему только он такой тощий, ест же как сам Катакури, да ещё и конфетами сверху полирует!). Катакури боится, что тот задавит его своим новым ростом, но затем понимает, что Просперо непостижимым образом вернул себе обычный. Или он и не менялся, и всё это Катакури причудилось?       Впрочем, непрошенная мысль сразу исчезает, когда по холму проходит дрожь, и он захлопывается с таким жутким утробным звуком, что Катакури по хребту продирает дрожь. Поэтому он просто держит Просперо — нет, Перосперо! — прижимает его к себе, живого и тёплого, несмотря на всю брань и костистость, и постепенно старший брат остывает и замолкает. Катакури продолжает держать.       Откуда-то в голове возникает иррациональный страх, что стоит ему выпустить Перосперо из своих объятий — и тот рассыплется пеплом. Зачем только Катакури слушал эти дурацкие истории про фейри и их волшебные холмы! А Перосперо зачем их слушал? А мама…       — Катакури, ты вытащил меня, чтобы тут же задушить? Никогда не подозревал в тебе подобного коварства, — говорит Перосперо. И в Катакури будто прорывает могучую плотину. Глаза старшего брата в изумлении расширяются, когда он слышит поток сквернословия ещё похуже собственного.       — Ты! Ты, сучий потрох! Бессовестная скотина! — рычит Катакури прямо ему в лицо. — Ты подумал про Монти? Про Брюле?       — С чего это тебя так беспокоит судьба тех, кого ты сам спокойно сдал бы органам опеки? — прищуривается Перосперо.       — Пошёл ты! — буквально взрывается Катакури, чувствуя странное облегчение после всех этих недомолвок и игр в поддавки. — Что ты там опять насочинял в своей дурной башке? Какие органы опеки?       — Ах, простите, господин психическое здоровье! — елейным тоном отвечает брат. И тут в голове Катакури наконец-то начинает оформляться картина произошедшего. Он готов побиться лбом о ближайшее дерево. Какие же они с Перосперо идиоты! Оба. Но этот порыв проходит, когда старший всё же начинает свой рассказ — рассказ, пересыпанный острыми шпильками и двойными смыслами — но в целом вполне соответствующий тому, что Катакури уже успел осознать. ***       — Ты… Ты думал, что я… — кажется, Катакури не находит слов.       — А что же, нет? — склоняет голову набок Перосперо. Вместо ответа Катакури внезапно сжимает его так, что Перосперо практически чувствует, как у него трескаются ребра, и… всхлипывает. Катакури. Последний раз Перосперо видел, как он плакал, когда тому было лет пять или шесть. Даже после случившегося с Брюле десятилетний Катакури лишь хмурился.       Поэтому Перосперо проглатывает уже готовое было сорваться с языка колкое замечание и вместо этого легонько гладит младшего обалдуя по макушке, попутно отмечая отросшие пряди. Придётся ему достать ножницы, когда они вернутся домой…       Домой. У Перосперо перехватывает дыхание. Раз Мама ушла под холмы, то как они сохранят свой дом? Впрочем, пока что ему не хочется думать об этом. Пока ему, как это ни странно, хочется лишь продлить этот момент абсолютной душевной близости в тишине, напоенной почти карамельным запахом цветущего вереска. ***       Домой они возвращаются буквально чудом, поймав на пустынном шоссе попутку. Перосперо, конечно, до последнего противится этой идее, наизусть зачитывая Катакури все самые жуткие криминальные сводки из газет, но тот лишь отмахивается. В конце концов, даже Перосперо приходится признать, что семейная пара, останавившаяся у обочины, вовсе не смахивает на убийц и растлителей малолетних.       Дома их ожидает сюрприз. То ли заспанная, то ли заплаканная Брюле с гордостью протягивает им найденный на заднем дворе чуть позеленевший от времени горшок, полный золотых монет.       — Фейское золото, — Перосперо хмуро смотрит на горшок. Катакури тоже. Брюле чуть не прыскает в кулачок от того, насколько они сейчас похожи выражениями лиц. Но вместо того, чтобы подшутить над любимыми братьями, она немного снисходительно говорит:       — Я уже проверяла четырехлистным клевером.       Как будто это не было первое, что нужно сделать в таких случаях! Она же не глупая!       — Точно? — Катакури подхватывает её на руки и кружит. — Какая ты умница-разумница! Только в следующий раз всё же не путай инструкции. Задний двор ведь вовсе не похож на твою комнату, а?       Брюле счастливо и чуточку виновато хихикает. Перосперо, не удержавшись, улыбается тоже. Хорошо, что сестрёнка не стала задавать им лишних вопросов про маму — будто бы заранее знала, что они вернутся домой без неё.       — Не беспокойся, — Катакури останавливается и опускает Брюле на землю, а сам приобнимает старшего брата за плечи, такой надёжный и тёплый, что хоть плачь. — Я не думаю, что оно проклято. Скорее, поставил бы на последний подарок от мамы.       — И чем же нам поможет этот подарок? — Катакури прекрасно видит, что Перосперо дуется уже больше для проформы. — Как мы обналичим это?       — А вот тут нам предстоит обратиться к моим «криминальным связям», которые тебя всегда так напрягали, — безмятежно откликается Катакури. Перосперо явно хочет что-то сказать, но лишь вздыхает и машет рукой — делай, мол, как знаешь. И это неизбывное доверие от старшего брата внезапно пьянит Катакури лучше и качественнее любого фейского вина.