Часть 7

Холодный, безликий кабинет директора Хогвартса казался неуместным местом для разбора посмертных писем. Гермиона сидела, сжимая в руках свой конверт, еще не вскрытый. Рядом, сгорбившись, молчал Тео, его кулак сжимал серебряное кольцо так, что на ладони оставались кровавые засечки. Драко стоял у окна, спиной к комнате, его поза была напряженной, как туго натянутая струна. Альбус Дамблдор наблюдал за ними с немой скорбью. Мадам Помфри тихо рыдала в углу. Гермиона первой нарушила тишину. Дрожащими пальцами она вскрыла конверт. Лист пергамента был исписан знакомым, решительным почерком Пэнси, местами неровным, будто писала через боль или слезы. "Гермиона, Если ты читаешь это, значит, я не смогла придумать лучшего выхода. Или просто не нашла в себе сил дождаться твоего гения до конца. Прости. Знаю, ты рвешься в бой, ищешь лазейки, сражаешься с ветряными мельницами за меня. Спасибо. За это. За то, что увидела за маской. За то, что не испугалась моих колкостей и моего ужасного характера. Ты права. Контроль – иллюзия. Но твоя борьба – нет. Твоя борьба очень много значит. Не за меня – моя симфония сыграна, а за других. За тех, кто попадёт в такую же кабалу, за тех, у кого ещё есть время. Используй то, что знаешь об этом проклятом обете. Найди способ его сломать. Сожги эту систему чистокровного высокомерия дотла. Ты – самая умная ведьма, которую я знала. И, Гермиона? Будь счастлива. Не зарывайся только в книги и битвы. Найди своего человека, только умоляю даже не смотри на своего рыжего дружка, кого-то ещё, кто будет смотреть на тебя не как на всезнайку, а как на ту потрясающую, безумную, пламенную девчонку, которая умеет дружить даже с такой кислой сливой, как я. Прощай. И спасибо за то, что была подругой, когда я меньше всего этого заслуживала. Пэнси." Гермиона не смогла сдержать рыданий. Она прижала письмо к груди, ее тело сотрясали глухие, горькие всхлипы. Слова Пэнси о дружбе, о ее борьбе, о счастье – они были одновременно утешением и новой раной. "Сожги эту систему..." – шептала она сквозь слезы. Дамблдор молча протянул Тео второй конверт. На нем просто: "Теодору". Рука Тео дрожала так, что он едва разорвал пергамент. "Тео, Если бы существовали другие миры... В одном из них я, наверное, смело подошла бы к тебе на первом курсе и сказала: "Твои шутки дурацкие, но лицо симпатичное. Пойдем в Хогсмид?". А ты бы ухмыльнулся и ответил что-то вроде: "Только если будешь платить за сливочное пиво, Паркинсон". И мы бы пошли. И, может быть, у нас было бы время. Но в этом мире... времени не было. Только боль и страх. И ты. Ты был моим "настоящим" в этом кошмаре. Моим тихим местом у озера. Моей магловской поэзией в мире древних проклятий. Моим серебряным кольцом на безымянном пальце. Спасибо за этот кусочек света. Спасибо за то, что не испугался моих стен. Спасибо за последний поцелуй. Он был настоящим. Самым настоящим, что у меня было. Не вини себя. Ты сделал больше, чем мог. Ты подарил. В мире, который только брал у меня, ты – единственный, кто дал. Живи, Теодор Нотт. Читай свои дурацкие книжки, слушай музыку и найди своё счастье. Не такое, как изувеченная я. Живи за нас обоих, так как не успела я. Помни, что я умерла с твоим кольцом на безымянном пальце, с вечной любовью к тебе. Всегда твоя (хоть и недолго), Пэнси." Тео не плакал. Он просто сидел, сжав письмо в одной руке, а кольцо – в другой. Его лицо было маской страдания, настолько глубокого, что оно уже не находило выхода в слезах. "Хотя бы за нас обоих..." – прошептал он хрипло. Его мир сузился до этих слов и холодного металла, впивающегося в ладонь. Драко все еще стоял у окна, но его плечи были еще напряженнее. Он знал, что есть письмо и для него. Дамблдор протянул ему последний конверт. На нем не было имени. Только фамильный герб Паркинсонов, нарисованный неровно, как будто дрожащей рукой. Драко медленно взял его. Разорвал. Его глаза пробежали по строкам, и каменная маска на его лице не дрогнула. Но пальцы, сжимавшие пергамент, побелели. "Малфой. К "дорогому Драко" или "любимому собеседнику" это не относится. Ты – Малфой. Я – Паркинсон. Так было, есть и – учитывая обстоятельства – на этом закончится. Но между "было" и "есть" были детство. Разбитые вазы в твоей гостиной (я до сих пор уверена, что это ты подставил мне ногу!). Соперничество на уроках, где ты вечно злился, что я могу быть лучше тебя (признай, что всё же я была лучше). И... та молчаливая поддержка, когда дела были совсем плохими. Ты никогда не говорил, но я видела. Видела, как ты отводил взгляд, когда Пэнси Паркинсон плакала в углу. Видела, как ты "случайно" ронял зелье, которое могло мне навредить. Видела твой ледяной щит, и знала, что где-то под ним – наш Драко. Тот, кто помнит, как мы строили замки из подушек в твоей детской. Ты сильный, Малфой. Сильнее, чем показываешь и чертовски упрямый, поэтому пишу тебе, потому что знаю: ты поймешь. Поймешь, почему я выбрала лезвия обета, а не лезвия его взгляда. Поймешь, что иногда смерть – единственная оставшаяся победа. И поймешь ту ярость, что сейчас пожирает тебя изнутри. Не трать ее впустую. Не на разбитые зеркала или дуэли в подземелье. Трать с умом. Как Малфой. Помни того, кто пришел за своей "собственностью" в нашу гостиную. Помни его имя. Помни его Дом. И когда придет время... сделай так, чтобы Дом Розье узнал, что значит – терять всё. Ради того, чтобы ни одна другая Пэнси не оказалась в такой западне. Ты знаешь, как это сделать. У тебя есть связи, ум и эта твоя холодная, безжалостная ярость. Направь ее в нужное русло. Сожги их. Медленно, без шума. Как умеешь только ты. И еще... Присмотри за ними. За Грейнджер. Она будет рваться в бой. За Ноттом... он сломлен. Не дай им утонуть в этом. Ты – капитан Слизерина, черт возьми. Капитаны не бросают своих. Даже если "свои" – это взбалмошная гриффиндорка и сломленный кудрявый парень. Прощай, Драко. Спасибо за то, что был... собой. И за то последнее объятие. Оно было настоящим. Сильнее всех твоих колкостей за эти годы. P.s. Кольцо Нотта... Отдай ему. Или не отдай. Решай сам. Но знай: оно было важнее всех фамильных реликвий Розье, а если ты уже начал войну... Постарайся выжить. Кто-то должен помнить настоящую меня. А не ту, что с красной помадой и колкостями на губах. Пэнси." Драко дочитал. Он медленно, очень медленно сложил письмо. Не вдвое, а аккуратно, по исходным линиям сгиба. Он не плакал, не дрожал. Он просто повернулся от окна. Его серые глаза, обычно холодные и насмешливые, были пусты. Совершенно пусты. Как ледяная пустыня после бури. Но в этой пустоте, в самой ее глубине, тлела одна-единственная, абсолютно черная точка. Обещание. Обещание мести, выверенной, безжалостной и неизбежной. Он посмотрел на Тео, на его сжатый кулак с кольцом. Потом на Гермиону, все еще сжимающую свое письмо. Его взгляд скользнул по Дамблдору, читающему в его глазах все без слов. – Розье, - произнес Драко одним только словом. Голос был тихим, ровным, но в нем звенела сталь, закаленная в аду. Это было не имя. Это был приговор. Он сунул письмо Пэнси во внутренний карман мантии, прямо у сердца. Потом развернулся и вышел из кабинета. Его шаги эхом отдавались по каменному коридору – мерные, неумолимые, как шаги судьбы. Он шел не просто оплакивать. Он шел начинать войну. Войну, которую завещала ему Пэнси Паркинсон. Войну против Дома, сломавшего ее и он не остановится, пока от Розье не останется только пепел и проклятия. Тео разжал кулак. Серебряное кольцо упало на пол с тихим звоном. Он не поднял его. Он смотрел на дверь, куда ушел Драко, потом на свое письмо, на письмо Гермионы, на скорбное лицо Дамблдора. В хижине у озера закончилась жизнь Пэнси. Здесь, в этом кабинете, начиналось что-то новое. Что-то, выкованное из ее боли, ее письма и ее последней воли. Мир после Пэнси Паркинсон никогда не будет прежним, а простое магловское кольцо на полу было лишь немым свидетелем того, что даже в самой страшной тьме может родиться искра, способная спалить целые миры. Искра любви, ярости и непокорности.