Глава 1

— Чёртова сука! Он вопит. Врач обращает на крики барыги ровно ноль внимания. Огромный латинос в луже крови его никак не пугает. Возможно, из-за большого количества офицеров в форме вокруг. Хотя кого в этом городе полиция останавливала? Просто зрелище привычное. Дани сжимает наручники. Мужик орёт, его голос переходит в вой. На полу кровь, по стене течёт мокрое пятно. Кто-то из жильцов орёт в коридоре. Хлопает дверь. Полицейские ругаются. Выводят обдолбанных нариков наружу. Дани не оборачивается. За одной из закрытых дверей орёт Бон Скотт, посылая кого-то в ад. До этого из-за этой же двери доносилась The Number of the Beast группы Iron Maide. Что иронично, на двери было именно три шестёрки. Одна из них подрисована мелом. Патрульный Микки долбится в квартиру с криками, чтобы вырубили. Маленький мальчик, босой, следит за Дани из-за косяка кухни. У него синяк на щеке и рваная футболка. Женщина рыдает, сидя на стуле. Ничего не может объяснить допрашивающему её офицеру. Дани почему-то думает, что будь этот барыга меньше похож на её папашку-латиноса, она бы не била так сильно. Сломать ключицу надо умудриться. Дани умудрилась. В квартире сверху нашли притон. Матрацы на полу, шприцы в раковине, запах мочи, плесени и нового порошка, который гонят через Чайнатаун. Эту новую дрянь. Смешивают с чем-то острым, пахнет почти как жасмин, но если вдохнуть, жжёт лёгкие, как перцовый газ. Вставляет сразу. Говорят, после третьей дозы люди начинают видеть собственную смерть и держаться с ней за ручку. Если бы Дани не относилась так яростно к вызовам, где звучат слова «муж», «бьет», «жену» с перебивкой на мат, то патрульная машина бы сюда и не явилась. Если бы не явилась, её напарник Мёрфи остался бы с зубами. — Он бил её, когда мы вошли, — говорит Мёрфи старшему офицеру. — А потом полез на нас. Дани его и ёбнула. Дани молчит. Она помнит, как его рука сомкнулась на её горле. Очень знакомое ощущение, повлекшее за собой вспышку ярости. Кто же знал, что параллельно с полицейскими в здании окажется Бэтмен. Но не в дуэте с поганым на язык коротышкой Робином, а Найтвингом. Они как раз и накрывали притон в квартире сверху. Слишком душно и шумно. Дани выходит на свежий воздух. Грязь собирается на ботинках. Дождь скребёт по капоту патрульной машины, оставляя мутные следы на стекле. Свет фар рвёт ночную тьму, отражаясь в лужах, как в сломанных зеркалах. Кого-то вырвало кровью. Дани наблюдает, как капли дождя разбивают её, превращая в грязную воду. Дождь не утихает час третий, наверное. Вода течёт по стёклам патрульных машин, разбавляя красные и синие вспышки маячков. На асфальте свежий шрам трещины, тёмный и влажный. В воздухе запах мокрого бетона и озона. Полицейские машины стоят вразнобой. Так, играя, мальчишка расставляет их наугад. Двери распахнуты. Внутри валяются рации, использованные перчатки, пустые стаканчики из-под кофе. Один из офицеров, молодой, с прыщавым лицом, нервно курит под навесом, прикрывая спичку ладонью. Его напарник, чуть старше, держит в руках пластиковый пакет с уликами. Внутри зиплок с жёлтым порошком, на котором кто-то чиркнул маркером: Yellow Kitsune. Кицунэ. Лисичка. Так назвал её отец из-за разреза глаз, унаследованного от мамы. Она была японкой. У отца тоже могли быть лисьи глаза, пойди он в своего биологического папашку-корейца. В донора спермы, как Габриэль его называл. Зло и с отвращением. В Дани намешано столько, что даже забавно. С миру по нитке. Так тоже говорил отец. А глаза у него волчьи, янтарные, с разлётом густых бровей над ними. Эти глаза сводили с ума много женщин. А сам Габриэль методично сводил с ума её мать. Намеренно и жестоко. С миру по нитке. На горле Дани они с детства превращались в удавку, а в руки и ноги впивались тонкой металлической леской, что вот-вот лишит конечностей. Скорая стоит чуть в стороне. Мотор работает. Внутрь уже погрузили какую-то женщину из притона. Двери пока открыты. Медик, сутулый, с мешками под глазами, что-то тихо шепчет женщине, укутывая её в одеяло. У подъезда валяются осколки стекла. Чуть дальше сломанный телефон, провод вырван, пластик треснул. На стене, прямо возле мусорного бака, тёмное пятно. Кровь, смешанная с дождём. Пара раздавленных окурков, следы чьих-то ботинок, оставленные в спешке. Дани стоит под козырьком дома. Горло болит, пальцы холодные, но она не замечает этого. Капли стекают по коротким волосам, по лицу, по воротнику рубашки. Она наблюдает за действиями коллег: кто-то осматривает квартиру, кто-то пишет рапорт, кто-то спорит с женщиной из соседнего дома. Та в халате, с бигуди, вопит, что опять «эти наркоманы» и «полиция ничего не делает». Из окна второго этажа выглядывает парень лет двадцати, в руках у него телефон. Он снимает происходящее, периодически выкрикивая что-то про «ментовский беспредел». Его никто не слушает. Бэтмен. Она пересекается с ним взглядом и кривится. У чёртовой маски белые линзы. Глаз не разглядеть. Но когда он смотрит, невозможно этого не почувствовать. Большая летучая мышь беседует с капитаном. Где-то выше, на пожарной лестнице появляется Найтвинг. Его легко узнать по пластике движений, когда не видно костюма, а только размытый дождём силуэт. Он как будто не идёт, а скользит по металлу. — Опять ты, Эмори, — старший офицер Эткинс кидает ей недовольный взгляд, выйдя из-за спины. — Зачем так жёстко с ним? — Он бил жену и ребёнка, — отвечает Дани спокойно. — Ты сломала ему ключицу. — Он выбил зубы Мёрфи. И пытался меня задушить. Офицер вздыхает: — Всё равно напишет жалобу. — Так нечем теперь, — Дани усмехается. Правая рука барыги навряд ли теперь будет работать, как раньше. — Не думай, что ты особенная, — бросает кто-то из молодых. Она не отвечает. Особенной быть не хочется. Хочется, чтобы в этом городе нашёлся хоть кто-то адекватный. Но мечты есть мечты. Детектив, что-то обсуждающий с Бэтменом на краю площадки, кивает в сторону Дани. Их силуэты почти сливаются с дождём и тенью. Только редкие вспышки фар выхватывают из темноты броню и строгий профиль. Бэтмен слушает, но на детектива не смотрит. В этот момент дилера ведут к машине. Его рука зафиксирована, лицо перекошено от боли и злобы. Дани замечает, как его плечи напряглись, как взгляд стал острым, хищным. Опыт подсказывает: сейчас что-то будет. В следующую секунду дилер резко дёргается, вырываясь из захвата. Толкает локтем одного из офицеров так, что тот врезается спиной в капот, и бросается к Дани. Она делает шаг вперёд, ловя его движение, но он слишком резок, его свободная рука летит ей в лицо. Боль в плече вспыхивает, когда она неудачно блокирует удар. Дилер, хрипя, пытается оттолкнуть её и рвануть к проезжей части, где толпятся зеваки и сиротливо мигает сломанный светофор. Всё происходит за секунды. Дани слышит крики. Кто-то отборно матерится. Медик, что возился с женщиной, едва успевает отскочить, падает на колени, хватаясь за носилки. Дани чувствует, как грязь под ногами скользит, как пальцы дилера цепляются за её рукав. Именно в этот момент рядом появляется Бэтмен. Двигается молниеносно. Будто тень ожила. Он перехватывает движение дилера, хватает его за плечо и резко разворачивает, прижимая к себе. Дилер пытается вырваться, но Бэтмен бьёт его коленом в бедро. Коротко, чётко, без лишних движений. Щелчок. И дилер оседает, не издав ни звука, только тяжело дышит, скребя пальцами по мокрому асфальту. Бэтмен не отпускает его сразу. Держит, пока тот не перестаёт дёргаться, потом шепчет ему что-то на ухо. Дани не слышит слов, но по выражению лица дилера понятно: страх и злость смешались в нём, как кровь с дождём. — Всё, — бросает Бэтмен, обращаясь к офицерам. — Забирайте. Офицеры тут же подбегают, один из них лихорадочно надевает вторую пару наручников, другой держит электрошокер наготове. Медик, всё ещё дрожа, поднимается с колен, бросает на Дани взгляд. Дани ощущает, как сердце колотится в груди. Боль в плече реальная, но она отступает на второй план. В ушах шумит кровь, вокруг всё ещё мигают огни, дождь стекает по лицу, оставляя ледяные дорожки. Бэтмен коротко смотрит на неё. Дани отворачивается. Дилера поднимают, волокут к машине. Он больше не сопротивляется, только зло шипит сквозь зубы, бросая на Дани и Бэтмена взгляды, полные ненависти. — Дани, ты магнит на дерьмо. Знала? — тяжело вздыхает старший офицер Эткинс. «С самого детства», хочет сказать Дани, но молчит. — Я покурю. Эткинс отмахивается от неё. Дани курить не хочет. Она хочет тишины. И не заполнять рапорты, на которые начальство опять положит большой резиновый дилдо из секс-шопа через квартал от полицейского участка. Дани идёт в сторону храма на краю улицы. Он не был похож на открытки с Ватиканом. Его фасад оброс тёмным плющом, вьющимся по стенам. Двери тяжёлые, с облупившейся краской, скрипят так, что этот звук не спутать ни с чем. Храм предупреждает: заходишь на свой страх и риск. Внутри пахнет ладаном, но этот запах давно смешался с пылью. В воздухе висит тяжёлый дым от свечей. Где-то в глубине пахнет сладко-горькой амброй. Как будто её добавили, чтобы перебить запах плесени и старых книг. Своды уходят в темноту. Их не достаёт приглушённый свет ламп. Здесь, под потолком, живёт полумрак. Как живое создание. Он шевелится в такт шагам. Гулкое эхо не повторяет слова, а искажает их. Витражи — раны на теле храма. Цветное стекло собрано в образы святых, но их лица не смотрят в небо, не обещают спасения. Они отвернулись, глядят в сторону, куда-то в вечность, где нет ни прощения, ни суда. Некоторые витражи разбиты, осколки заменили обычным мутным стеклом, сквозь которое едва пробивается свет фонарей с улицы. На одном из окон архангел с мечом, но меч потемнел, а крылья больше напоминают лоскуты чёрной ткани, чем перья. На другом сцена изгнания, где демоны и ангелы перемешались, и не разобрать, кто из них был первым падшим. Скамьи тёмные, отполированные чужими ладонями, покрыты сетью мелких царапин. На некоторых вырезаны имена. Алтарь массивный. Лики святых слишком здесь строгие, глаза вырезаны слишком глубоко. Свечи стоят в железных подсвечниках. Огонь дрожит, бросая на стены пляшущие тени. В этих тенях легко увидеть силуэты, которые не принадлежат миру живых. Иногда кажется, что кто-то прошёл между колонн, но стоит присмотреться, и там обнаруживается только игра света. Рядом с алтарём маленькая дверь, ведущая в закулисье, где всегда пахнет воском и холодом. В этом храме ангелы и демоны ходят по одним и тем же каменным плитам, оставляя за собой одинаковые следы. Здесь молитвы звучат как заклинания. Это место, где даже Бог не всегда слышит, а дьявол слушает слишком внимательно. Но главное, здесь тихо. И офицеру полиции Даниэль Марии Эмори этого достаточно. Она знала местного пастора отца Михаэля. Но недавно его скрутил артрит и обострился геморрой. Поэтому на замену уехавшему лечиться священнику прислали другого. Дани его ещё не видела. Может, она мысленно вызвала демона. Потому что они с ангелами здесь на одно лицо. Скрипит боковая дверь, и в полутени между колоннами появляется молодой священник. Он двигался неторопливо. Хромота делала шаги чуть неуверенными, но осанка армейская. Дани невольно напрягается. Чёрная сутана подчёркивает прямую спину и крепкие плечи. Не скрывает ссадин на костяшках. Колоратка обхватывает массивное горло слишком идеально. Лицо резкое, с жёсткой линией скул. Губы сжаты. Взгляд прямой, настороженный, но в уголках рта притаилась тень иронии. Под зелёными глазами синяки. Свет от свечей играет на его лице, то высвечивая скулы, то уводя их в тень. В этом свете он похож на фигуру с витража — архангел, застывший над змеёй, меч опущен, но рука всё ещё крепко держит рукоять. В то же время в его взгляде что-то слишком дикое. Дани кажется, что так мог бы выглядеть Люцифер до изгнания: смесь непокорности, недоверия, усталость и знание своей силы. Он замечает Дани. Останавливается у скамьи, не спеша присаживается. У него скорее всего болит бедро, судя по положению тела. Священник устраивает ладони на колени. Кожа на руках грубая, порезы ещё не затянулись. В пальцах он держит чётки, но перебирает каждую бусину скорее по привычке, чем с верой. Дани смотрит на него, не способная вырубить мерзкую привычку копа замечать всё и сразу. Хорошего копа где-то, но с таким навыком в Готэме — плохого. Дани задерживает взгляд на его лице, отмечая каждую деталь. — Не поздновато ли для исповеди, шеф? Ох, ну и голос. Парень явно любит выкурить одну-другую сигарету. Не удивительно, если он слушает исповеди жителей Готэма. Дани представляет, что там можно узнать. Вон, у молодого священника в тёмных волосах седая прядь выбивается потихоньку. — От святого отца звучит зловеще, — говорит Дани. Тот усмехается. Красиво, надо сказать. Усталое лицо преображается на мгновение. Дани отмечает это, как отметил бы местный художник-криминалист Стив Родинсон, рисуя портрет по описанию случайного свидетеля. — Не часто вижу новых прихожан в такую погоду. — Я не прихожанка, — отвечает Дани. — Просто здесь тихо. И снова смотрит на священника. В чем дело, понять не может. Но звериная интуиция мечется внутри, как бешеная собака в клетке. Опасайся, не верь, этот койот в овечьей шкуре свернёт тебе шею — пискнуть не успеешь. Святой отец склонился вперёд, оперся локтями о колени. — Не слишком ли вы молоды для священника? — спрашивает Дани. — Когда Бог призвал, тогда и пошёл, — говорит он. — А вы предвзяты насчёт возраста? «Засранец» — думает Дани, но вслух говорит: — Я знала отца Михаэля, а вы… — Отец Тодд, — представился он, не глядя в глаза. — Если вдруг у вас есть что исповедовать, то я почти не слушаю, но и не перебиваю. Дани усмехается. — Я не верю в Бога. — Говорить такое в его обители, да вы рисковая, — отец Тодд качает головой. — Но это ничего, что не верите. Он, говорят, тоже в нас не шибко-то верит. — А вы? — спрашивает Дани. — Это допрос, шеф? — Пока нет. — Пока… — усмехается отец Тодд. Дани смотрит на его руки. Большие ладони, длинные пальцы, огрубевшая кожа, вены под ней. Эти руки много трудились, но непонятно на каком поприще. Дани знает, как выглядят руки умеющего держать оружие и умеющего бить. Умеющего причинять боль. У отца Тодда были именно такие. — Вам часто приходится защищать свою паству кулаками? — снова вопрос. — Иногда кулаки работают лучше проповедей, — отвечает он. — Но вы, похоже, это и сами знаете. Он кивает на её шею. Там скорее всего видны синяки от пальцев барыги. Свет от свечей двигается по полу, будто пытается найти выход из этой каменной коробки. — Люди всё время приходят сюда за прощением, — сказала Дани, — а потом выходят и продолжают делать то же самое. — Прощение — дешёвый товар, — замечает отец Тодд. — Грехи дорожают, бог дешевеет. — Слишком резкие слова для священника. — Не для готэмского, — замечает отец Тодд. Насколько он её моложе? Года четыре. Может, все пять. А вот по глазам так не скажешь. Слишком острые и внимательные для парня, которому только-только за двадцать перевалило. — Не боитесь этого города? Отец Тодд поджимает губы. Попытка сдержать смех. Словно Дани сморозила редкостный бред. Вместо смеха отец Тодд всего лишь пожимает плечами. — Я давно перестал бояться. Тот, кто боится в Готэме, долго не живёт. В его голосе скользнуло что-то тёплое, почти нежное. — Вы не похожи на святого отца, — сказала она. — А вы не похожи на человека, которому на это не плевать. Он смотрит на неё, насмехаясь. Взгляд цепкий, проницательный. Отец Тодд разглядывает её. Янтарные глаза, тёмные короткие волосы, лицо с острыми скулами. Дани выдерживает этот взгляд. Святой отец Тодд копов явно не любит. — Если захотите поговорить, — говорит он, — я всегда тут. Или почти всегда. — Спасибо, отец Тодд. — Копам в этом городе всегда есть, что рассказать, — он встаёт, едва не чертыхается, наступая на больную ногу. И уходит к алтарю. Дани какое-то время смотрит ему в спину. И не понимает, почему ей так тревожно.

***

Когда за офицером полиции закрывается дверь, Джейсон не сразу поворачивается к полумраку. — Можешь не прятаться, Грейсон. Витражи отбрасывали на пол цветные тени. Через секунду туда бесшумно приземляется Найтвинг. Джейсон не шибко рад такой компании. Но боль в раненой ноге изматывает. А обезболивающие никогда шибко не помогали. Джейсон думает про выпивку. Но смешать такое количество таблеток и виски — плохая идея. Даже он это понимает. Аргумент по типу «организм молодой, вывезет» не сработает хотя бы потому, что Джейсон чувствует себя древним дедом. — Перестань подкрадываться, — бросил Джейсон, не оборачиваясь. — Ты не призрак. Шаги Дика, лёгкие, но уверенные, раздаются громче. Он останавливается в полумраке между двумя рядами скамеек. Снимает маску. Его глаза — синие-синие — жгут спину Джейсона. — Ты выглядишь… необычно, — Дик скользит взглядом по сутане. — Мог бы и выбрать что-то менее… театральное. Омена пересмотрел? — Чё надо, Грейсон? Не тяни кота… Джейсон осёкся, глядя на распятие. Он обещал отцу Михаэлю не выражаться в храме божьем. И Джейсон решил, что сдержит обещание. Пусть и знает, что Богу всё равно. Особенно на него. — Ты бы видел себя со стороны, святой отец. Я почти поверил, — Дик издевается над ним. Он давно не спал. Видно по тёмным полумесяцам под глазами. — Не начинай, — Джейсон кривится, пересчитывая чётки в пальцах. — Или ты пришёл посмотреть, как я читаю проповедь из «Криминального чтива»? Дик мягко смеётся. — На самом деле я ждал от тебя больше драматизма. — Нет настроения на театр. К делу, Грейсон. Пауза. Дик медленно подходит, садится на скамью спиной к алтарю, чуть расставив колени, руки сцеплены. — Брюс прислал тебя? — Джейсон бросает короткий взгляд. В глазах холод. — Не совсем, — Дик пожимает плечами, избегает прямого ответа. — Но он переживает. Все переживают. — За кого? За меня или за тех, кого я «могу обидеть»? — Джейсон криво усмехается, чётки щёлкают громче. Садится на скамью. Бедро болит адски. — Брюс переживает. — Брюс всегда переживает. Особенно когда не может всё контролировать, — Джейсон смотрит на Дика прямо, буквально вынуждая его поднять глаза. Но Дик на то и Дик. Он не ведётся на манипуляции и давление. Он сам умеет манипулировать и давить. Джейсон фыркает. — Ты пришёл читать мораль или просто соскучился по братишке? — Я пришёл поговорить, — Дик будто ищет правильные слова. — Просто поговорить. — Будем заплетать друг другу косички? Или ты хочешь, чтобы я вылил тебе душу? Или у тебя есть инструкция, как чинить поломанных Робинов? Дик кривится. Джейсон не намерен покупаться на его попытки быть добрым копом в этой семейке. — Ты притворяешься священником, Джей. Это богохульство. — Тебя ведь мало волнуют вопросы веры, — улыбается Джейсон. — Меня волнует то, на что ты готов пойти ради дела. И да, Джей, тебя хорошо потрепали в последний раз. Бедро болит? — спрашивает Дик. — Уж твоими молитвами, — Джейсон смотрит прямо. — А то, что я в сутане, то сейчас так проще. Я не могу собирать информацию своими… методами. Надо раны зализать. А тут… прямой доступ к нужным мне людям. Сюда ходят эти ублюки, Дик. И не смей читать мне морали, понял? Дик знал, что Джейсон расследует дело о торговле детьми. Ниточки привели его к готэмской пастве. Но помимо нужных Джейсону людей сюда приходят исповедоваться и другие люди с не самыми праведными деяниями. И Брюс опасается, что Джейсон придёт и по их душу тоже, когда окрепнет. — Брюс волнуется, — повторяет Дик. — Брюс волнуется не о тех, — Джейсон склоняет голову вбок. — Или теперь у вас новая миссия — покровительствовать ублюдкам? Дику явно неприятно с ним говорить сейчас. Потому что Джейсон не воспринимает его слова. И взгляд у него становится стеклянным, а на дне плещется что-то бешеное. Протянешь руку — откусит. Джейсон видит в Дике тень Брюса. И это всё портит. — Ты не понимаешь, — Дик выдерживает паузу. — Это не тот способ… — Мои способы всегда были неудобны для него. Но это его проблемы, не мои, — Джейсон пожимает плечами. — У меня нет твоих связей и твоей улыбки. Я делаю, что могу. — Тебе не обязательно делать всё одному, — Дик говорит мягче, но в голосе уже скользит раздражение. — Ты всегда отталкиваешь, как только кто-то подходит ближе. — Потому что мне не нужен старший брат, который появляется только когда Брюс шлёт его в качестве переговорщика, — перебивает Джейсон. Дик резко выдыхает. — Это неправда, — тихо, упрямо. Джейсон качает головой: — Хватит, Дикки-пташка, уноси свой зад к папочке. Пусть погладит тебя по головке и даст печенье. Он встает со скамьи и едва не падает от резкой боли в бедре. Пришлось опереться на спинку. Краем глаза Джейсон замечает, как Дик дергается вперёд, чуть не выставив руки. Чтобы поймать. Но замирает. Не зная, как на прикосновение отреагирует Джейсон. Хотя сам Джейс знает, что если бы Дик хотел прикоснуться, он бы прикоснулся. — Не трать время. Я не попрошу вас о помощи в деле и на попятную не пойду. — Может, не просишь, потому что не умеешь? — Дик смотрит в глаза. Джейсон выбесил чудо-мальчика номер раз. Что ж, день удался. — Может, потому что не хочу ещё раз слышать, что я не такой, как надо, — Джейсон улыбается так противно, как только может. Дик поднимается со скамьи. — Ты не даёшь даже шанса. — Шансы заканчиваются быстро, когда их никто не использует, — Джейсон выпрямляется в полный рост. — Не надо делать вид, что между нами всё нормально. — Я не делаю вид, — Дик произносит это так уверенно, что Джейсон хочет ему вмазать. — Поздно, Грейсон. Этот номер уже не канает, — говорит он. Дик подходит ближе, но не дотрагивается. Они стоят почти вплотную друг к другу, но между ними — пропасть. — Скажи старику, что меня не за что гнать взашей из Готэма. Я ничего не сделал. — Пока ничего не сделал, — говорит Дик. — А, ясно, — Джейсону противно. Он вспоминает, как Дик учил его балансу. Показывал, как правильно, направлял мягче, чем делал это Брюс. Его требовательность была мягче, из-за чего подводить Дика даже из упрямства хотелось не всегда. А Джейсон был другом упрямству и вредности. На душе становится мерзко окончательно. — В этом лицемерии весь ты, Грейсон. Так что иди на хуй. Дик тяжело вздыхает. Он этого и ожидал. Кто же Джейсон такой, чтобы не оправдать ожидания любимого старшего брата. — Увидимся, — Дик отворачивается, уходит первым. Его шаги глухие в пустом храме. Джейсон остаётся, медленно опускается на скамью, смотрит на ладони. Пальцы всё так же перебирают чётки, но теперь в попытке успокоится. Или попытке убедить себя, что они с Диком в действительности никогда братьями не были.

***

Дани заходит в квартиру на втором этаже старого кирпичного дома. Дверь открывается мягко, без скрипа: петли смазаны, замок проверен лично. Она не включает свет сразу. Привычка. В темноте проще почувствовать, если что-то не так. Только когда убеждается, что всё нормально, щёлкает выключателем. Свет ложится ровно. Вокруг ни одной лишней вещи. В коридоре простая вешалка. Дани аккуратно вешает полицейскую куртку. Рядом две пары обуви: чёрные ботинки для патруля и лёгкие кроссовки для пробежек по утрам. На полке перчатки, фонарик, маленький баллончик перцового газа, жетон с номером. Кобуру с оружием Дани снимает молча, кладёт на отдельную узкую полку у входа. Всё должно быть под рукой, если вдруг придётся выбегать ночью. Кобура чуть поцарапана, на ремне следы от старых зацепов. Невидимые, но Дани их помнит. В кухне пахнет рисом и кофе. Чистая раковина, ни одной тарелки рядом. На столе деревянная доска, нож, аккуратно сложенные палочки. В углу стоит электрический чайник, рядом пачка зелёного чая, надорванная, но аккуратно заклеенная прозрачной лентой. Окно плотно закрыто плотными шторами. Дани не любила свет, но иногда всё же открывала шторы. Она наливает воду в стакан, прозрачный, без рисунков. Пьёт медленно, чувствуя, как холод стекает по горлу. Пальцы чуть дрожат от усталости, но рука не срывается. Дани проходит в спальню. Там порядок, почти аскетичный. На полу стопки книг: законы, криминалистика, японская поэзия, несколько старых манг, учебники по анатомии. Все корешки направлены наружу, чтобы проще было найти нужное. У стены шведская стенка, на перекладине висит резиновый эспандер и полотенце. Спальное место обычный японский футон, аккуратно заправленный. Рядом блокнот с заметками. Главное здесь стена напротив футона. Карты города, синие и красные линии маршрутов, вырезки из газет, фотографии, обрывки чеков, распечатки с камер наблюдения. Всё соединено нитками: красная — убийства, синяя — наркотрафик, жёлтая — исчезновения. В центре фотография улыбающейся девушки с балетной причёской, на обороте потёртая надпись: «На память любимой Дани». Ниже — вырезка из газеты: «Тело обнаружено в реке. Личность установлена». Рядом снимок мужчины с азиатскими чертами, короткая стрижка, дорогой костюм, на заднем плане — вывеска ночного клуба, вокруг него трое: бритые головы, одинаковые татуировки на шее. К этим лицам ведёт сразу три нити. Выше, чуть в стороне от основной массы информации лицо Брюса Уэйна. Газетный заголовок: «Уэйна опять видели на благотворительном вечере. Завидный жених наконец выходит из тени». Рядом вырезки о Бэтмене: «Ночной страж Готэма: герой или преступник?». Газета давняя, но важная для Дани. Чуть правее Дик Грейсон, на одном фото он в смокинге рядом с Уэйном, на другом в спортивной форме. Прикреплены заметки: «Найтвинг снова патрулирует Ист-Энд», «Спасён ребёнок». Под фотографией надпись маркером: «Грейсон = Найтвинг?». Ещё выше — фото мужчины в красной маске, лицо неразличимо. Надпись красным: «Кто он?». Вокруг — вырезки о побоях в Чайнатауне, мутные снимки с камер, короткие рапорты о перестрелках. Нить не доведена до конца, как будто дело ещё не собрано воедино. Дани задерживается у стены, пальцы скользят по нитям, по бумаге. Она смотрит на фото подруги, потом на снимок незнакомца, потом на лицо Брюса Уэйна, на заметки о Бэтмене, на Дика Грейсона. Всё это как лабиринт, в котором она живёт, даже когда засыпает. Дани задерживается у стены с картой дольше обычного, взгляд скользит по нитям и фотографиям, но снова и снова возвращается к снимку в красной маске. Красный колпак. Сейчас о нём не было ни слуха, ни новых заметок, ни шёпота в полицейских каналах. Словно исчез или, что вероятнее, ушёл в подполье, чтобы переждать. Дани это злит и тревожит одновременно. Она наливает ещё один стакан воды, не торопясь пить, мысленно перебирая варианты. Полиция продажна и ненадёжна. Единицы честных офицеров не помогут. Бэтмен и его команда играют по своим правилам, но у них есть границы, и Дани не верит, что они пересекут нужную ей черту ради одной жертвы. Красный колпак, напротив, не боялся крови и чужих грехов. Именно такой союзник ей был нужен — не для справедливости, а для настоящей мести. Дани смотрит на вопросительный знак рядом с фото: «Кто он?» В этот момент она думает: ей не важно, кто. Главное найти его и предложить сделку. Она готова рискнуть. Монстр всегда побеждает монстра. Герои нужны лишь тем, кто хочет верить в светлое будущее. Дани вздыхает. Красный колпак исчез из поля зрения. Дани приходится ждать. Она собирала слухи, анализировала старые маршруты, читала отчёты о перестрелках и пропавших дилерах, отмечала всё, что хоть как-то могло намекнуть: он ещё в городе, просто залёг на дно. В комнате тихо. Часы на стене тикают громче, чем сердце. Дани садится на футон, вытягивает ноги. И сидит в темноте спальни, разгоняемой лишь скудным светом ночника. В этой тишине нет покоя, только короткая передышка перед следующим днём. В окно неожиданно стучат.