Глава 3

Дерьмо случается. Лозунг Джейсона по жизни. Вот он поднимает пистолет и целится прямо между глаз Рюдзо Таками. Рюдзо не двигается, только глаза блестят. Он явно наслаждается моментом. Камикадзе. Джейсона охватывает злой азарт, но всего на мгновение. А потом оно резко обрывается. Джейсон видит лежащего на полу Дика. Старший брат в странном состоянии, пытается подняться, но вместо этого валится на бок, задевая ногой Рюдзо. — Чёрт, у тебя таймер на самоубийство, что ли?! — вырывается у Джейсона. Он рефлекторно отступает на несколько шагов, не сводя взгляда с Таками и не опуская пистолет. Теперь ему не до ублюдка. Раз Дик не в состоянии подняться… А не плевать ли? Не плевать. Но стоит Джейсону мысленно отвлечься, как на него налетает громила. Массивный, с татуировкой змеи, челюсть квадратная, глаза бешеные. Он действует грубо и быстро: хватает Джейсона за плечо, пытается опрокинуть. Кулак врезается в раненный бок, так что воздух выходит с хрипом. Джейсон не может сдержать крик боли. Бьёт со всей силы в ответ. По лицу. От души. Вкладывает в удар всю злость и ярость от боли и сорванных планов. У громилы изо рта вылетает вставная челюсть. Описывает в воздухе дугу. Ударяет по старому музыкальному автомату у барной стойки. Раздаётся короткое трещание. Бас замолкает на несколько секунд. И вдруг, словно по воле злых духов Готэма, из динамика вырывается голос Бонни Тайлер: «Holding out for a hero till the end of the night…» Громила моргает, Джейсон на секунду замирает, в зале будто становится чуть светлее от абсурдности происходящего. — Ну охуеть теперь, — хрипит Джейсон, уворачиваясь от массивного кулака. Где-то на полу валяется выбитый пистолет, а музыка, будто издеваясь, продолжает: Where have all the good men gone And where are all the gods? — Сука! — вырывается у Джейсона, когда громила снова бьет под рёбра. Пытается найти рану. Ребра будто треснули. Громила пытается отомстить за выбитую челюсть. Where’s the street-wise Hercules To fight the rising odds? Громила сбивает Джейсона с ног. Валится сверху, пытается то ли придушить, толи вдавить маску в лицо. Джейсон, не теряя времени, скользит ладонью по полу, находит опору, резко разворачивается, врезает коленом в пах противнику. Тот сгибается, но не отпускает. Джейсон находит пистолет рукой. Сжимает крепко и врезает его в челюсть громиле. Кровь брызжет. Но громила продолжает душить Джейсона. I need a hero I’m holding out for a hero ‘til the end of the night Пока Джейсон пытается разобраться с беззубым исчадьем ада, а Рюдзо с детским восхищением наблюдает за схваткой, за его спиной происходит другая. He’s gotta be strong He’s gotta be fast And he’s gotta be fresh from the fight Пол под ним холодный и липкий. Мышцы чужие, каждая попытка двигаться отдаётся судорогой. В ушах стоит гул музыки, басы бьют в грудную клетку. Где-то совсем рядом знакомый голос, искажённый динамиками. Он не сразу понимает, кто это, но цепляется за него, как за спасательный круг. Всё плывёт. Дик моргает, пытается сфокусироваться. Веки тяжелые, в горле пересохло, тело налито свинцом. Он чувствует, как его кто-то касается. Сначала мягко, потом жёстче. Чужая рука ложится на его подбородок. Пальцы холодные, сильные. Он машинально сжимает губы, упрямо отводит голову. Даже в таком состоянии инстинкт сопротивления сильнее разума. — Перестань, — слышит он шёпот у самого уха. Голос женский, низкий, почти неразличимый из-за музыки. — Или сдохнешь прямо здесь. Дик пытается вырваться, но толку мало. Тело не слушается, а женщина не отпускает. Она наклоняется ближе, её волосы щекочут его щёку, дыхание горячее. Она что-то подносит к его губам. Капсула. — Кусай, — коротко, почти командует. — Или будешь овощем. Он продолжает сопротивляться — упрямо, по-детски, до последнего. Лин раздражается, но не теряет контроля. С силой сжимает ему челюсть, вторая рука ловко просовывает капсулу между губ. Дик ощущает её ногти на своей коже. Сдаётся, хрустит капсулой. Металлический привкус тут же наполняет рот. Лин не отпускает его сразу, а смотрит в лицо, будто оценивает, насколько он живучий. — Умный, — усмехается она. — Через час отпустит. Дик пытается что-то сказать, но язык не слушается. Его сердце колотится бешено, то ли от злости, то ли от коктейля из веществ. — Ты… вроде… враг… — Нет. Но и другом не буду. Лин резко отстраняется, встаёт, исчезает из поля зрения. Дик остаётся на полу, пусть с трудом, пусть медленно, но возвращая контроль над телом. Сжимает кулак, чувствует, как пальцы снова слушаются. Somewhere after midnight In my wildest fantasy Джейсон бьёт громилу в лоб головой. У самого перед глазами резко темнеет. Но Джейсон вскакивает на ноги. Громила вслепую снова пытается схватить Красного колпака за горло, но тот ускользает, ловко разворачивается. Ударяет локтем в висок. Татуированный падает, но цепляется за рукав, дергает вниз. Джейсон едва не валится за ним. Somewhere just beyond my reach There’s someone reaching back for me — Да ёбаный цирк, — выдыхает Джейсон, вырывается, встаёт на одно колено. Из других помещений валят ещё человек десять. Очухиваются те, кого вырубил Дик и Джейсон до этого. Through the wind and the chill and the rain And the storm and the flood Раздается громкий крик. В этот момент дверь выбивает полиция. Отборный мат. Начинается стрельба, кто-то из бандитов открывает огонь первым. Рюдзо кидается на пол. Джейсон к Дику. Осколки стекла летят в лица. Джейсон накрывает Дика, пистолет держит крепко, взгляд хищный и злой. Начинается очередной уровень ада. Сколько их там у Данте? Джейсон, не теряя ни секунды, подхватывает Дика под мышки. I can feel his approach Like the fire in my blood Like the fire in my blood — Держись, Грейсон. Сдохнешь второй раз не в мою смену. Пули летят над головой, стекло разлетается. Джейсон волочит Дика, чувствуя, как тот обвисает тяжелее с каждым шагом. — Чёрт, Грейсон, ты жрёшь что, бетон? — шипит Джейсон, пытаясь удержать брата на ногах. Джейсон оглядывается, ищет выход, и тут замечает в полумраке приоткрытую дверь. В дверном проёме девица в маске демона. Та самая, с которой он чуть не прибил в коридоре клуба. Поклонница. Машет рукой, зовёт его. I need a hero I’m holding out for a hero ‘til the morning light — Сюда! Быстрее! Джейсон не думает — он действует. Тащит Дика, почти волочит по полу. Всё вокруг грохочет, полиция орёт, кто-то падает рядом, кто-то хватает Джейсона за плечо. Он вырывается, не глядя, пинает ногой. — Отвали, придурок! Дверь — спасение, щель между адом и тем, что ещё можно назвать жизнью. Джейсон врывается в эту дверь, тащит Дика за собой, бросая последний взгляд на Рюдзо. Тот смотрит. Смотрит так, то даже у разгорячённого от ярости и боли Джейсона по спине проступает холодный пот. He’s gotta be sure He’s gotta be larger than life Larger than life Больной ублюдок. Ему не страшно происходящее. Ему это нравится. Джейсон исчезает в темноте за дверью, оставляя за спиной хаос, кровь и крики.

***

Дани быстро, но аккуратно выводит Найтвинга через узкое окно, помогая Красному Колпаку протащить его на другой уровень. Найтвинг тяжело дышит, волосы прилипли по вискам. До крыши они добираются без происшествий. Джейсон, весь в крови и пыли, осторожно усаживает брата у стены, проверяет, чтобы тот не завалился набок. — Не отключайся, слышишь? — тихо бросает Джейсон. Дик кивает. Тяжело сглатывает. — Я… в норме… Ветер на крыше — как ледяная рука по затылку. Джейсон быстро включает внутреннюю связь. Выбирает Тима. Коротко бросает в микрофон: — Красный Робин, Найтвинг ранен, мы на крыше «Вишнёвой Лисы». Пришли кого-нибудь за ним. — Дже… — Тим от неожиданности едва не забывает о необходимости соблюдать конфиденциальность, но быстро берёт себя в руки. — Понял тебя. Джейсон отключает связь и резко разворачивается к Дани. Он подходит вплотную, нависает над ней. Пышет гневом так, что жар просачивается сквозь одежду. И холодный ветер не помеха. — Это ты вызвала копов? — голос низкий, с хрипотцой. В нём не вопрос, а обвинение. «Догадливый сукин сын», — думает Дани. Да, это она сделала. Надо было действовать быстро и не дать Красному колпаку натворить дел раньше времени. После столкновения с ним в коридоре клуба, Дани поняла: если дать ему волю, Рюдзо не доживёт до утра, а вместе уйдёт шанс зажучить всех ублюдков одним махом. Она знала, кому звонить — не в участок, а напрямую Рокко Санчесу. Рокко продажный коп, смазливый ублюдок, сексист и жадный до денег свин, работающий на Пингвина. Он не упустит возможности выслужиться перед боссом и доставить проблем его конкурентам. Рокко берёт трубку быстро. — В «Вишнёвой Лисе» сейчас заварушка. — Ого, Дани, крошка, ты снова играешь в «фею-крёстную»? — Рокко смеётся. — Только зачем мне вставать из тёплой постели? Дани закатывает глаза. — Я позвоню Моконолу. Посмотрим, кто получит от Пингвина больше. Рокко вздыхает тяжело. Ругается. Но не ломается больше. — Сучка ты, Дани. Она бросила трубку. В таких вещах с ним всё было просто: если нужно подставить кого-то, чтобы Пингвин получил преимущество — Рокко с удовольствием устроит «случайный» рейд, главное, чтобы ему перепало что-то сверху. Потом Дани быстро находит Мэй, которую предупредила Лин. Мэй нервно жмёт руки. Дани пытается сообразить, что делать дальше. Ей нужен Красный колпак. В основном зале какая-то заварушка, а парень ранен. Дани Мэй бросить не может. Приходится соображать быстро. Дани суёт ей в ладонь ключи от старого «доджа», который стоит на парковке за два дома отсюда. — Слушай внимательно, — тихо говорит Дани, глядя Мэй в глаза. — Машина стоит у выхода в переулок, номер — DRС-984. Тёмно-зелёная. Запираешься изнутри, пригибаешься, не высовываешься ни за что. Ждёшь меня. Я постучу по стеклу три раза — только тогда открываешь. Поняла? Мэй кивает. — Всё будет нормально, — уверенно добавляет Дани. — Только не теряйся, не выходи раньше времени. — Спасибо… — шепчет Мэй, сжимая ключи. Дани помогает ей выбраться через служебный проход, пряча за собой. Но все, видимо, заняты основным шоу. Но когда Дани видит, что всё ещё хуже, то едва не ощущает беспомощность. В их и без того сложном уравнении теперь имеется новая переменная — Найтвинг. В отключке. А Красного колпака берут в кольцо. Положение спасает ворвавшаяся в зал полиция. И выход из зала, о котором знают только избранные. Благо, Лин давно поделилась с Дани планом клуба. Настоящим планом, с лазейками и тайными ходами. И вот сейчас Красный колпак нависает над ней, пыша кровожадностью и желанием свернуть шею. Дани не двигается, смотрит прямо. — Тогда бы ты вытащил его? — кивает в сторону Найтвинга. Красный колпак хмыкает, делает ещё шаг ближе. Наклоняется. Его маска почти сталкивается с её маской — между ними остаётся всего несколько сантиметров. — Слышь, поклонница, ты вообще какого хрена здесь забыла? Новая ряженная подпевала Б. — А тебя не учили говорить спасибо за помощь? Что-то неуловимо меняется в воздухе. Даже красное Готэмское небо ощущается холоднее. Кончик ножа оказывается под подбородком Красного колпака, прямо в той уязвимой точке, где маска не прикрывает кожу. Лёгкое прикосновение холодного металла, словно предупреждение. — Я не люблю, когда на меня давят, — тихо говорит Дани. — Так что отойди и поговорим спокойно. Острие ножа у самого горла, но Красный колпак не выглядит напуганным. Он вновь хмыкает, смотрит на Дани сверху вниз. — Ну надо же, — тянет издевательски, — самая преданная поклонница угрожает мне ножом. Прямо сердце разрывается. — От большой любви, милый, — отвечает она и чуть выше подталкивает нож, чтобы он ощутил холод лезвия. Джейсон фыркает, но не отступает. — Тогда объясни, почему ты решила испортить мне вечер? Я, между прочим, был в шаге от того, чтобы навести порядок в этом гадюшнике. — А разве Красный колпак не хочет поймать рыбу покрупнее? Сразу взорвать всех крыс в одной бочке, а не только одну. — Ты меня хорошо знаешь, киса? Попрошу у суда запрет на приближение. Он не кокетничает, а издевается. Смеётся над ней. Но увернуться от ножа не пытается. Понимает, что Дани не шутит. Это не угроза его убить, а предостережение не пытаться ей навредить. — Если убьёшь Рюдзо, не решишь ни одной проблемы. Не перекроешь торговые трафики наркоты и «живого веса», а среди них дети. Рюдзо только посредник. Чертовски опасный, один из главных игроков, но не управляющий игрой. Джейсон замирает. Потом чуть отступает. — С чего мне тебе верить? — Ни с чего. Но у тебя выбора не так уж и много, если в голове мозги, а не моча. Джейсон возвращается к Дику, быстро проверяет пульс, убеждается, что брат дышит ровнее, затем снова смотрит на Дани. — И как мне тебя звать, а? — спрашивает. — «Эта долбанутая с ножом»? Дани убирает нож, но взгляд остаётся настороженным. — Никак. — О, ну тогда не обижайся, если я буду звать тебя «сумасшедшая фанатка» или «бешеная сучка», — бросает Джейсон. Дани тяжело вздыхает. Она вспоминает, как их — тех, кто не был угоден настоятелю, но всё равно должен был выслужиться — называли в секте. — Если не можешь жить без стрёмных кликух, то зови Мононокэ. Красный колпак поднимает брови: — Как принцессу из мультика? Серьёзно? Дани закатывает глаза и терпеливо произносит: — Не как принцессу. Как мстительного японского духа. На секунду между ними повисает пауза. — И чё ты хочешь от меня, принцесса? Ночной ветер треплет короткие волосы Дани. Она кидает взгляд на Найтвинга. Тот сидит у стены, тяжело дышит, но это не гарантия, что Ночная пташка не услышит их с Красным колпаком разговор. Но ближе Дани почему-то подойти не решается. Ей кажется, что проще оседлать быка на родео, чем предсказать действия этого человека. — Если ты действительно хочешь не просто устроить стрельбу, а решить проблему, — говорит она тихо, — встречаемся через три дня на крыше «Старого Ортега». Это на четырнадцатой и Меридиан. — В чём проблема сейчас всё решить? — злится Колпак. Дани кивает на кровь, что проступает сквозь одежду на бедре и боку. — Я вижу, ты не Ивел Книвел, — бросает она, — чтобы разбрасываться своей шкурой. Три дня — чтобы зализать раны и подумать, чего ты хочешь. Просто убить Рюдзо Таками или реально решить проблему. — Отец… — зовет Найтвинг. Красный колпак хмурится. Трогает его лоб. Дани смотрит на них чуть дольше, чем нужно, и вдруг спрашивает, едва слышно: — Вы разве не по разные стороны? Джейсон моментально становится жёстче: — Не твоё дело. Напряжение между ними висит на тонкой нитке. Дани только кивает, взгляд становится холодным, отстранённым. — Тогда не опаздывай, — говорит она и прыгает с крыши. Джейсон уже туго соображает от боли и потери крови. Бэтмен появляется через несколько минут после ухода его новой знакомой. Брюс быстро подходит к старшему сыну, присаживаясь на корточки. — Найтвинг, — голос глухой, но без паники. Дик с трудом приподнимает голову. — Я… в норме. Уже легче… Бэтмен поверяет пульс. Снимает маску Найтвинга, приподнимает веки, оценивая реакцию зрачков. Джейсон отходит в сторону. Прислонившись к стене, тяжело дышит, кровь стекает по боку. Он жалеет, что не надел куртку. Брюс заметит и погонит в поместье в самом крайнем случае, но Джейсону всё равно туда не хотелось. Брюс поворачивается к нему. Прорези глаз с белыми линзами сужаются. — Что произошло? — голос тихий, но в нём столько напряжения, что ветер, кажется, становится тише. — Его отравили наркотой, как я понял, — бросает Джейсон, не встречаясь с Брюсом взглядом. — Но лучше покажут анализы. Когда я прибыл, он уже был в отключке. Брюс молчит, только сжимает челюсти. Его тяжесть ощущается физически. — Что ты делал в клубе, Джейсон? — спрашивает он, и в голосе нет ни укора, ни злости — только усталость. — Почему ты снова оказался там, где всё летит к чёрту? Джейсон срывается, голос становится резким: — Может, потому что кто-то должен был следить за этим дерьмом, пока ты сидишь в своей пещере и строишь планы, которые никогда не работают! Он резко выдыхает, лицо перекошено от боли и злости. Брюс не отвечает сразу. Отворачивается. — Ты ранен. Тебе нужна помощь. Он медленно встаёт, тень от его фигуры закрывает Дика. — Сейчас ты должен волноваться о другом… сыне, — шипит Джейсон. — Не обо мне, не о том, что я сделал или не сделал. О нём. Бэтмэн поднимает Дика. Перекидывает руку себе через плечо. Достаёт гарпунный пистолет. — Бэтмобиль недалеко. Сможешь передвигаться сам? — спрашивает он Джейсона. — Я не поеду с вами, — отвечает тот. — Не упрямься. — Не строй из себя хорошего отца. Сейчас твой старшенький коньки двинет! — Поехали! — голос Бэтмена глух и резок, но в нем сквозит тревога, которую он тщательно прячет за бронёй. — В поместье. Ты истекаешь кровью, Джейсон. Джейсон злится. Передатчик трещит. И голос Тима звучит едва различимо. — Джей, уступи. Тим просит его. Несколько лет назад Джейсон послал бы свою замену, Дика оставил подыхать, а Брюса… Убил скорее всего. Попытался бы. Однако времена меняются. Паршиво, но факт. — Я позову Спойлер, — применяет Тим запрещённый приём. — Сможешь послать её? Стефани — удар под дых. Она не отворачивалась от него даже в минуты самых сомнительных решений. К тому же, для Дика утекает драгоценное время. Джейсон решает уступить, зная, что потом пожалеет. Это обернётся новой болью и недопониманием.

***

В пещере прохладно. Дик морщится, когда Брюс снимает пробирку с анализом крови. Тело до сих пор до неприятного чувствительное. На столе — распечатки, фотографии, химические отчёты. Тим роется в базе данных. Тонкие пальцы порхают по клавиатуре. Дику почему-то кажется, что они холодные. Ведь у Тима всегда холодные руки. — С твоим организмом всё лучше, чем могло бы быть, — говорит Брюс, проверяя результаты. — Но патрули на ближайшие сутки отменяются. В Бладхейвен поедешь, когда восстановишься. — Я в порядке, — Дик с трудом сдерживает раздражение. — Уже почти отпустило, только мышцы тянет. — Твоя кровь — кладезь сюрпризов, — Тим не отводит взгляда от экрана. — Противоядие сложное. Состав — нетипичный. Дик мысленно возвращается к той девушке, что дала противоядие. Он не помнит ни её лица, ни голоса. Он вообще мало что помнит после прикосновений Рюдзо. Стоит подумать о нём, как мышцы в ногах непроизвольно дёргаются. Где-то капает вода — эхом по камню. Свет от мониторов рисует на потолке призрачные квадраты. Стук клавиш перемешивается с шумом серверов и далёким гудением вентиляции. Дик снова машинально начинает считывать всё, чтобы не разозлиться. Видит, как Тим устроился на старом кожаном кресле, поджав одну ногу. Он одновременно сканирует базу данных и переписывается с кем-то из полицейских информаторов — на двух экранах сразу. На столе у него крошки от энергетического батончика, рядом — кружка с кофе, давно остывшим. Тим почти не моргает. Его мир — это всполохи цифр, фотографии, имена, химические формулы, которые он ловит и связывает в голове так же легко, как другие решают кроссворд. Иногда он тихо бормочет себе под нос. Брюс стоит у лабораторного стола, где в пробирках ещё колышется кровь Дика. Его движения точны, но в них есть усталость. Не физическая, отмечает Дик. Брюс не носит сейчас маску, но от этого кажется только строже. Он записывает что-то в блокнот. Почти всегда бумажный — ему так проще думать. Сверяется с анализами, пару раз бросает короткие взгляды на мониторы. Дик сидит на высоком табурете. Вытягивает ноги, смотрит на ступни. Альфред разрешил ему спуститься только сейчас. Дик бы и не смог раньше. Та дрянь, которой отравил его Рюдзо, не хуже Пуголовской. Взгляд Дика скользит по пещере: по мониторам, стенам, машине, трофеям, и задерживает на капсулах с костюмами. Всё здесь будто музей войны, которая не заканчивается. Самый страшное её напоминание — капсула со старым костюмом Джейсона. Брюс закрывает блокнот, ставит анализы в стойку, не глядя на Дика. — С Джейсоном говорил? — бросает Дик, не глядя на Брюса. Брюс не сразу отвечает, просто смотрит на распечатку. Плечи напряжены, голос ровный: — Нет. — В смысле? — Дик резко разворачивается. — Он же… То есть ты не выходил с ним на связь с тех пор, как Джей сбежал из поместья? — Не сбежал, а ушёл. — Через окно не уходят, — замечает Дик. — С ним всё в порядке. Тим мельком смотрит на Дика, чувствует, как воздух становится плотнее. Дик сжимает кулак, не до конца понимая, откуда этот гнев. По лицу пробегает тень раздражения. Он старается не показать этого. Джейсон не первый раз уходит тихо, не желая оставаться тут. Он ненавидит свою старую комнату, поэтому часто получает гостевую. В том крыле нет жилых помещений. А обходить системы безопасности Брюса для Джейсона хобби, как для других — судоку. Как только Альфред подлатал Джея, его и след простыл. А Брюс не остановил. Дик пытается не показывать раздражение, но каждый жест — слишком резкий, взгляд — слишком острый. — Джейсон меня вытащил, — напоминает Дик, уже не скрывая недовольства. — Если бы не он, меня бы уже распиливали по частям. Брюс поднимает взгляд и смотрит на Дика: — Он в порядке. — Тебе не кажется, что иногда стоило бы просто… спросить, как он? А не следить издалека… — А ты сам почему не спросишь его? Брюс смотрит в глаза. Дик злится. То ли за то, что перевод стрелок от Брюса смотрится запрещённым приёмом. То ли потому, что Брюс его фактически пристыдил. Тим чувствует напряжение так явно, что хочется встать и выйти. Воздух тяжёлый, как перед грозой. Дик продолжает, уже с горькой усмешкой: — Я понимаю, тебе проще так. — Как и тебе, — говорит Брюс. Тим тихо откашливается. Дик замолкает. Щёлкает суставами пальцев, смотрит куда-то в тёмный угол пещеры. Лучше оборвать нарастающий спор вот так, на полуслове. Иначе Тиму опять придётся разрываться между двух огней. Между братом и отцом. Джейсону никогда не приходилось так делать. На его долю выпали испытания похуже: быть свидетелем отделения Дика от Брюса, света от тени. Болезненного, полного обид и упрямства. Дик мысленно уходит в прошлое. Почти сразу после его ухода Брюс взял Джейсона. Мальчишку с улицы, с острыми плечами и вечным вызовом во взгляде. Дик узнал об этом случайно. Так он думал. Но случайная встреча оказалась ещё одним испытанием от Брюса не только для Джейсона, но и для Дика. Подстроенный спектакль, который позже действительно пошёл не по плану. Дик помнил, что тогда чувствовал. Сначала злость, потом — что-то вроде ревности. Он не ожидал, что это будет так неприятно. Джейсону не нужно было ничего объяснять. Он хватал всё на лету, но при этом всегда был немного в стороне, как будто ждал, когда его попросят уйти. Дик пытался с ним говорить, шутил, как делал с Тимом позже, но с Джейсоном это не работало. Он хотел тянуться к Дику, но при этом будто бы вечно опасался, что Брюс снова вернёт его на уже законное место Джейсона. Дик старался понять, почему Брюс так быстро взялся за нового Робина. Может, надеялся, что Джейсон будет проще, чем он сам. Но, увы, Джейсон не был Диком. Дик в силу своего характера научился сглаживать острые углы Брюса и суровость Бэтмена. Джейсон будто бы оголял их, делал острее, демонстрировал все его несовершенства. Дик видел, что проще не стало — просто стало громче, острее, опаснее. Иногда он хотел быть рядом, помочь, но не мог. Не хватало терпения, не хватало желания. Дик тихо вздыхает. Смешно: прошло столько лет, а он всё ещё не уверен, правильно ли тогда поступил. Наверное, нет. Но тогда казалось, что нельзя иначе. Сейчас есть шанс. Хотя бы ради Тима не упрямиться. Может, будь он рядом с Джейсоном тогда, ничего бы не случилось. А, может, всё только бы усугубилось. В конце концов в свои восемнадцать Дик тоже был далеко не подарком. Он смотрит на капсулу с костюмом Джейсона, и на секунду хочется просто спросить: «Ты вообще когда-нибудь чувствовал себя дома?» Но спрашивать всё равно не будет. То ли потому что знает, что Джейсон ответит, то ли потому что не хочет слышать этот ответ. Тим чувствует, как из-за вовремя замолчавшего Дика напряжение в воздухе чуть спадает, и решает, что момент подходящий. — Кстати… — он осторожно поворачивает кресло, чтобы видеть обоих. — Анализы крови Дика готовы, и по ним есть кое-что интересное. Противоядие, что тебе дали, сделано на основе японских алкалоидов и какого-то редкого синтетического компонента. Его по составу очень сложно разобрать. Но химичил над ним явно чувак с мозгами. — Это Лин Шэй, — говорит Брюс. — Та девушка в клубе? — уточняет Дик. Тим быстро выводит на экран фотографию Лин Шэй, сделанную с камер возле клуба «Вишнёвой лисы». В голове Дика мелькает шальная мысль, а не в честь неё ли называли это заведение. Дик помнит, как среди огромного количества книг по криминалистике и истории, которые заставлял читать Брюс, он нашёл книгу с китайскими легендами. На страницах пряталась хули-цзин — лисица-оборотень. Коварная соблазнительница, стараниями которой любой китайский император или вельможа мог пролетать гораздо меньше отведённых ему лет. Но будь Лин Шэй коварной хули-цзин, разве дала бы она Дику противоядие? Тим ненадолго зависает, а потом тянет вполголоса: — В её биографии факт о танцах на шесте стоит рядом с фактом о получении диплома химика. И она… состояла в «Алой Дхарме». Прямо как офицер Эмори. — Думаешь, эта Лин Шэй с Дани знакомы. Тим как-то странно смотрит на Дика, не решаясь задать давно интересующий его вопрос. Дик один называет офицера Эмори по имени, да ещё и его сокращённой версией. Они пару раз работали вместе, несколько раз пересекались мельком во время патруля. Но Дик не называет её офицером Эмори уже очень давно. От неудобного вопроса его спасает Брюс. — Даже если и не знакомы. Два бывших члена «Алой Дхармы» в Готэме — слишком много для простого совпадения. — Я более, чем уверен, что и Рюдзо Такама тоже связан с этой сектой. — Может поговорить с офицером Эмори? По крайней мере начать с неё, — спрашивает Дик. И долго смотрит на Брюса. Брюс смотрит в ответ. Думает о чём-то своём. Потом спокойно произносит: — Поговори. — А в патруль я… — Нет, не выходишь. Твоя задача на сегодня определена. Не рвись в бой, Дик. Последние слова Брюс произносит почти мягко. С той самой отцовско-наставнической интонацией, что появилась у него с возрастом. На рубеже между присутствием Тима и появлением Дэмиана. Иногда, глядя на Брюса, Дик вспоминает странные вещи. Которые делают из Брюса живого человека и вполне терпимого отца. Например, в детстве Дик был абсолютно уверен, что живёт в одном доме с настоящим вампиром. Это казалось даже логичнее, чем всё остальное. Он до сих пор помнит, как однажды ночью — тогда ему было лет десять, это была первая зима в особняке Уэйнов — он подкрался к кабинету, где Брюс сидел в полумраке, как обычно, не включая верхний свет. Брюс часто работал. Дверь скрипнула, и Дик, затаив дыхание, прошмыгнул внутрь, сжимая в руках фонарик и плюшевого слона, как талисман. Цирковой сувенир, оставшийся из уже прошлой жизни. — Здравствуй, Брюс, — выдал он торжественно, подсвечивая себе лицо, как в дешёвом ужастике. — Я тут недавно задумался… Брюс даже не шелохнулся, только чуть поднял бровь. У него вообще было это фирменное выражение: «Ну давай, удиви меня, мальчик». Но Дику не хотелось удивлять, он лишь надеялся выйти из кабинета живым после раскрытия страшной тайны. — Ты ведь всё время уходишь из дома по ночам, — продолжал Дик, устроившись в кресле напротив и прижимая к себе слона. — Ты ненавидишь солнце. Ты всегда в очках, даже когда пасмурно. Я ни разу не видел, чтобы ты ел. И ты спишь днём… Дик тогда был очень серьёзен. Он собирал все улики долго, как настоящий детектив, и вот теперь намеревался вывести Брюса на чистую воду. — Мне кажется, я наконец-то догадался! — выдал он с торжеством. Брюс смотрел на него с озадаченным лицом. Что-то тревожное мелькнуло в его взгляде. Пару секунд между ними повисла тишина, как перед грозой. Дик торжественно выдохнул: — Ты — вампир! Брюс молчал так долго, что Дик уже начал нервничать. А потом, кажется, впервые за всю жизнь, Брюс едва не рассмеялся. Или, может, это был нервный тик. И втянул воздух через нос. Дик тогда был уверен, что вот-вот услышит признание. Но вместо этого Брюс только уткнулся в ладонь, а Дик, не унимаясь, принялся его допрашивать: — Брюс, правда? Скажи! Ты ведь и правда вампир? Ну пожалуйста, покажи клыки! Покажи! Сейчас, вспоминая этот эпизод, Дик невольно улыбается. Подавляет в себе желание попросить Брюса показать клыки. В мире, где всё всегда слишком серьёзно, такие моменты были редкой роскошью — возможностью увидеть в Брюсе не только ночного монстра, но и человека, которому иногда просто не хватало нормального, глупого мальчишеского озорства, которое ему дарил Дик.

***

С потолка пробивается «The Nobodies» Мэрилина Мэнсона, как будто кто-то сверху решил устроить у себя личный ад — и по звукам, и по смыслу. We are the nobodies Wanna be somebodies When we're dead They'll know just who we are Судя по громким стонам и ударам кровати о стену, соседи сейчас занимаются спортом, который Дани всегда казался переоценённым. В какой-то момент она даже размышляет, не достать ли значок и не устроить им рейд за нарушение тишины, но сил хватает только на то, чтобы прикрыть глаза. Сегодня она слишком устала, чтобы быть злой полицейской. Дани поворачивает голову. Пробегает глазами по корешкам книг. Взгляд падает на «Тита Андроника» Шекспира. И в голову Дани всадником Апокалипса врывается непрошенное воспоминание… Дани — двенадцать, может чуть меньше. Она сидит на полу, колени прижаты к груди, вокруг неё линией обороны выстроены пластмассовые солдатики. Будто они могут защитить её от отца. Габриэль сидит за столом, потягивает виски из гранёного стакана. Пока мать бьётся в истерике в соседней комнате. Запертая. Габриэль только что сказал, что гуру требует «новую сестру» — отдать либо жену, либо дочь в «Алую Дхарму». Габриэль смотрит на дочь, не отрываясь. Он уже всё давно решил. И прекрасно знает, что сможет убедить жену в необходимости отдать дочь на воспитание к его гуру. — «Моя скорбь была на пределе ещё до твоего прихода. А теперь, подобно Нилу, она не знает берегов», — цитирует отец строки из Тита Андроника. Дани знает, что она родилась, потому что её мама очень хотела ребёнка, потому что Габриэль убедил её, что это нужно, что она будет самой лучшей матерью. На деле он просто знал, что с ребёнком жена от него никуда не денется. — А теперь, подобно Нилу, она не знает берегов, — повторяет Габриэль, глядя на дочь глазами цвета расплавленного золота. Говорят, некоторых особ королевских кровей так казнили: заливая в задний проход либо раскалённое расплавленное серебро, либо золото. Потому что королевскую кровь проливать нельзя. Отец ненавидел Дани с первых дней её появления. Дани передёргивает от воспоминаний. В квартире пахнет кофе и дождём. Дани срывается с места, хватает пачку сигарет. Выходит на балкон. Готэм после ливня всегда кажется чище, хотя это самообман, как дешевый освежитель воздуха в полицейской машине. Она вдыхает глубоко. Закуривает. В этот момент ловит движение краем глаза. Кто-то слишком уверенно приземляется на перила, будто это не балкон на пятом этаже, а сцена для танца. Найтвинг. Словно только что с рекламного щита, где обещают: «Город в безопасности, пока я не сплю». Синяя эмблема на груди чуть мокрая, волосы растрёпаны. Он выглядит слегка бледным, но вполне бодрым. Дани вспоминает его состояние на крыше клуба и выдыхает с облегчением. — Вечер, офицер, — тянет он. И голос у него такой, будто он здесь по чистой случайности. Дани смотрит на него спокойно: — Рада видеть, что ты в порядке. А то после переполоха в клубе по участку ходили слухи, что тебя подстреленного волоком тащил Красный колпак. — Не подстреленного и не совсем волоком, — говорит Найтвинг. — Ты выглядишь так, будто только что спас котёнка и одновременно получил штраф за неправильную парковку, Грейсон. Дик качает головой. — Не называй меня по имени и фамилии, — вдруг говорит он, чуть наклоняясь вперёд. Голос становится тише, но не теряет уверенности. — Конфиденциальность, сама понимаешь. Дани ухмыляется, не отрываясь от вида города: — Хорошо, Найтвинг. Он смотрит на неё с лёгким одобрением, будто она сдала первый тест на профпригодность в клубе «знающих слишком много». Дани решает уточнить, не слишком ли она рискует: — Ты не сообщил своему наставнику, что я в курсе? Не хотелось бы, чтобы завтра на пороге стоял Бэтмен с беседой о безопасности данных. Найтвинг качает головой. Дани помнит, как узнала тайну его личности. Абсолютно случайно. Она уже тогда начала подозревать, что чета Уэйнов странная. Объяснить себе этого не могла, лишь ставила на пару-тройку совпадений. А потом случилась та ночь в музее… …музей Готэма ночью — глухой, пустой, саркофаг с тусклым светом экстренного освещения. В коридорах эхо шагов, где-то вдали гудит вентиляция, тревожно мигают датчики движения. Пахнет старым деревом, лаком и химией, которой моют полы. В залах разбросаны обломки стекла, куски экспозиционных лент, у дальней колонны валяется фонарик охранника. Дани идёт медленно, фонарик в руке, другой рукой держится за кобуру. Голоса коллег доносятся приглушённо: — Тут явно кто-то устроил разборки, но ничего не украли. — Может, это был отвлекающий манёвр? — Ага, зашли в музей, устроили погром, а потом дружно себя связали и отнесли к выходу, чтобы нам было легче? Дани замечает на полу капли крови, свежие, яркие, ведущие к двери подсобки. Взгляд на дверь — следы ботинка, царапины от падения, ручка чуть согнута. Она достаёт пистолет и медленно открывает дверь, фонарик скользит по полу. Дуло оружия смотрит на… Дани узнаёт в тусклом свете Найтвинга. Костюм порван на боку, маска треснула, одна линза выбита. Он сидит, опершись на стеллаж с банками краски и коробками документов, дышит тяжело, кровь сочится сквозь перчатку, которой он прижимает рану. Найтвинг медленно поворачивает голову. И Дани замирает, узнавая в ночном герое… Ричарда Джона Грейсона. Дик был на церемонии вручения премии офицерам полиции за хорошую службу — та же линия челюсти, тот же взгляд, только спокойнее. И его вечно дежурная улыбка. Дани наблюдала за ним издалека, когда начальство погнало в общий зал в качестве зрителей. Потом снимки в таблоидах. Вечное внимание прессы. В участке очень любили сплетни и газеты. У Дани бешено колотится сердце. Дик внимательно наблюдает за её реакцией. В рации короткое шипение, голос сержанта: — Эмори, у тебя что? Дани смотрит на Найтвинга, фонарик опускает, чтобы не слепить. Он смотрит на неё, глаза мутные от боли, но в них всё ещё знакомое упрямство. — Всё чисто, — спокойно отвечает Дани в рацию. — Принято, — отзывается сержант, переключается на другой канал. Дани убирает рацию, проходит ближе. Как в трансе. Её догадки не были лживыми, только касались они большой летучей мыши, а не ночекрылой птички. Дани присаживается рядом, чтобы оказаться на одном уровне. — Сильно? — тихо спрашивает, взгляд скользит по его ране, оценивает кровопотерю, дыхание, цвет лица. — Нормально, — хрипло отвечает Дик, пытается выпрямиться, отмахнуться, но рука дрожит. — Ты теряешь много крови, — говорит Дани, ища взглядом что-нибудь чистое, чем можно зажать рану. — Всё хорошо. У меня сломан передатчик. Не одолжишь рацию? — Кто был? — тихо спрашивает Дани. — Люди Чёрной маски, — отвечает Дик. Дани вспоминает пятерых обезвреженных, накрепко связанных парней у входа. — Не ожидал, что они в музее появятся. А ты здесь чего? — спрашивает он вдруг, с интересом. — Полиция никогда не приезжает так быстро. — Я патрулирую этот район по четвергам, — отвечает Дани. Дик хрипло усмехается, смотрит на неё чуть дольше, чем нужно. — Так одолжишь рацию, офицер Эмори? Дани молча снимает с себя рацию и подаёт Дику. Он недолго с ней возится. И потом вызывает Бэтгёрл. Дани возвращается в настоящее и не спешит нарушать тишину. Балкон — её безопасная зона, и сейчас даже ночной Готэм кажется чуть менее враждебным. Она медленно перекатывает новую сигарету между пальцами, не зажигая, просто ощущая знакомую шероховатость бумаги. В воздухе — запах мокрой пыли. На улице кто-то хлопает дверью, и звук уходит в ночь, как ненужная мысль. — Зачем ты здесь, Найтвинг? — наконец спрашивает Дани. Дик осторожно прислоняется к перилам, не спуская глаз с её рук — жесты говорят больше, чем слова. В его движениях нет угрозы, только старая привычка к честности, от которой невозможно избавиться. — Я… — он улыбается мягко, дипломатично. — Я хочу узнать об «Алой Дхарме». Что ты знаешь о внутреннем устройстве секты? Как туда попадают люди… Всё что знаешь и можешь рассказать. Дани это не удивляет. Конечно, Бэтмен знает о её прошлом. Но как много — загадка. Однако, раз тут Грейсон, значит, что-то всё-таки из виду упущено. Она закуривает и выдыхает дым. Ветер с улицы раздувает тонкую струйку, разбивая её, как мысли после тяжёлого дня. — Ты ведь понимаешь, что «Алая Дхарма» — это не корпорация с отделом кадров, — произносит она, глядя куда-то вглубь города. — Никто не объясняет тебе устройство изнутри. Ты просто оказываешься там, и дальше уже неважно, как устроено. Я прожила там три года и до конца так и не узнала… много. Дик слушает, не перебивает. Его поза расслаблена, но взгляд внимательный. Дани чувствует в нём почти профессиональный интерес. Дик привык, что люди начинают говорить, когда им дают тишину. — Я туда попала, когда мне было двенадцать, — продолжает Дани, делая затяжку. — Отец — сектант, тут всё логично. Если у тебя есть дочь, почему бы не привести её туда, где сам проводишь половину жизни? Она говорит легко, будто рассказывает о чём-то постороннем, хотя в голосе слышится усталость. Не вдаётся в подробности об истинной причине попадания туда. — Внутреннее устройство? — она усмехается, стряхивая пепел с балкона. — Мои «тренировочные товарищи» были не слишком общительны, особенно после того, как меня вычеркнули из списка кандидаток в гарем. Скажем так, я не впечатлила нужных людей. Снова не совсем правда. Но и не ложь вовсе. Дик чуть напрягается: её лёгкость слишком продуманная, слишком отстранённая. Он ловит себя на мысли, что и она читает его реакции, как открытую книгу, но пытается не выдать этого. Делает вид, что просто наблюдает за ночным городом. — Лин Шэй… — осторожно начинает он, но Дани перебивает: — Лин умеет выживать. Там, где я выбрала кулаки, она выбрала улыбку. Не все рождаются солдатами, не так ли, Дик? Дик — мастер держать лицо. Как и положено солдату Бэтмена. Но внутри чувствует лёгкий укол раздражения, улавливая намёк Дани. На мгновение между ними возникает молчание, наполненное городским шумом и нераскрытыми мотивами. Дик откидывается на перила. Пальцы машинально стучат по металлу, выдавая скрытую тревогу. Его водят за нос, причём профессионально. Где-то внизу уличный кот воет на мусорный бак. — Почему мне кажется, что ты мне не доверяешь? — спрашивает Дик, приподнимая бровь. Дани тушит сигарету, раздавливая окурок с особой тщательностью, как будто это часть ритуала. Она не смотрит на Дика, только бросает взгляд на отражение в оконном стекле — там двое чужих, оба в броне, оба с секретами. — Ты умеешь слушать, — говорит она, — но я не из болтливых. — Это я заметил, — хмыкает Дик. — Я правда знаю немного. Слишком маленькой была. Слишком злой, чтобы вписываться в их правила. Она задерживает взгляд на его лице, словно пытается поймать момент, когда соскользнёт маска. — Не надо говорить, что понимаешь, хорошо? Твоя честность… — Дани чуть улыбается, — это не просто черта, это инструмент. Слишком часто, наверное, приходилось быть тем, кому доверяют, тем, кому нужно располагать людей к себе. Она делает шаг ближе, но не вторгается в личное пространство, просто смотрит испытующе, будто проверяет, не дрогнет ли он. Дик не сразу отвечает. Он будто примеряет на себя её слова, и на мгновение в выражении его лица мелькает что-то хищное, острое. Но Дик сразу прячет это за шуткой: — Ну, кто-то должен быть самым обаятельным в команде, — усмехается он, но смех звучит глухо, как эхо в пустом подвале. — Хотя, если честно, иногда это работает хуже дубинки. Он переводит взгляд на город внизу, где светятся окна и мелькают машины. Дани смотрит на Найтвинга. Он умеет быть хорошим. Настоящим. В Готэме это чудо — не притворяться, а просто делать своё дело, не ожидая благодарности. Дани уважает его за это. За силу, которая не кричит о себе. Но она знает, что за улыбкой Дика не только мягкость. Он опасен. Умеет быть хищником, если того требует ситуация. Дани видела таких людей: тех, кто кажется солнечным, но на самом деле умеет быть тёмным. В Найтвинге много света, но не меньше теней. Она отмечает, что его честность — не наивность, а инструмент. Оружие, которое он использует не хуже своих акробатических трюков. Честность здесь — способ выжить, собрать вокруг себя союзников, отвлечь врагов. Внутри у Дани нет страха, только уважение и настороженность. Она не доверяет легко, и уж точно не тому, кто умеет быть слишком обаятельным. Дик хороший, но не безопасный. С таким можно смело идти в бой, но нельзя расслабляться. Она почти улыбается, но сдерживает себя, чтобы не выдать лишнего. В этом мире доверие роскошь, которую нельзя раздавать направо и налево. Но даже самая резвая птичка может попасть в пасть к змее. Дани на секунду задерживает взгляд на огнях города, будто решает, стоит ли говорить дальше. Она ощущает, как напряжение в груди сменяется холодной решимостью — предупреждать о таких, как Рюдзо, нужно, даже если это значит лишний раз рисковать выдать лишнюю информацию о себе. — Ты… сталкивался в «Вишнёвой лисе» с Рюдзо Таками? Дик не меняется в лице. Но цепляется за имя, как за нитку, ведущую к клубку, и мягко уточняет: — Ты сталкивалась с ним раньше? Дани пожимает плечами, не давая себя загнать в угол: — Было одно дело во Флориде. Тогда он мелькнул в расследовании, не как подозреваемый, а как… скажем так, особый свидетель. Она ловко уходит от лишних подробностей, не выдавая своего недавнего визита в клуб и факта, что видела Дика в наркотическом дурмане. Внутри у Дани всё сжимается от напряжения. Врать приходится осторожно, чтобы не подставить ни себя, ни других. — Я не знаю, был ли он связан с «Алой Дхармой», — продолжает Дани, делая акцент на неведении. — Но это не тот тип, кого можно описать как сексуального маньяка или обычного хищника. Рюдзо… он познаёт мир через разрушение. Особенно — через разрушение красоты. Для него важен сам процесс: лишить человека чего-то дорогого, вывернуть душу, посмотреть, что останется. Он приценивается к людям, как таксидермист к своей будущей экспозиции. Дик слушает внимательно. Внутри у него вспыхивает желание узнать больше, но он не давит, только кивает. — Спасибо, — тихо говорит он, — за предупреждение. Дани отзывается коротким кивком. Внутри у неё холодно, но спокойно: она сделала то, что считала нужным. Где-то внизу снова воет кот, и по мокрому асфальту проносится машина с выключенными фарами. Готэм не спит. Дани чувствует, как совесть всё равно начинает грызть изнутри. И всё-таки решается дать Найтвингу чуть больше, чем надо: — У моего отца были личные дневники. Если тебе нужны детали по «Алой Дхарме», я могу выписать всё, что касается секты, и отдать тебе. Она не уточняет, что выпишет только то, что считает нужным, что личное никогда не покинет страницы блокнотов, которые исписал отец. Это её линия защиты — граница, которую никто не пересекает. Дик внимательно смотрит на неё, ищет подвох, но не находит. Он кивает, и в этом кивке — тихое уважение: он понимает, что для Дани это почти жест доверия. — Это было бы полезно, — отвечает он. — Иногда детали решают всё. Внизу ветер гоняет мусор по асфальту. В ночном воздухе пахнет сырой землёй и чем-то горьким, как память, которую опасно тревожить.

***

Ноги сами приводят её сюда. Дани специально выбирает время, когда в храме нет прихожан. Она садится на скамью, в третий ряд от алтаря, чуть в стороне. Вчерашний разговор с Диком Грейсоном и тяжёлый день на работе давят на виски. Нужна тишина. И Дани приходит туда, где урвала её живительный глоток в прошлый раз. Внутри всё кипит: вина за подругу, которую не смогла защитить; усталость от лжи, которой накормила защитника этого города; готовность толкнуть Красного колпака на путь её мести; неспособность, будучи копом, защитить тех, кто в этом нуждается. Дани закрывает глаза. И вдыхает запах ладана и воска. Она чувствует, как кто-то подходит. Шаги по каменным плитам. Отец Тодд появляется из полумрака, его силуэт чуть сутулый, походка осторожная. Он садится на край той же скамьи, выдерживая дистанцию. — Зачастила ты сюда, шеф. Дани не хочется возмущаться внезапному переходу на «ты». Хотя, может, он таким образом хочет высказать пренебрежение к её форме и значку. — Вы не против исповеди в стиле «Двойной удар»? Или здесь только «Форрест Гамп» и разговоры о жизни, как коробке конфет? Джейсон усмехается. — Я предпочитаю «Криминальное чтиво». Здесь, знаешь ли, каждый второй — Винсент Вега. Но ты не похожа на Уму Турман в роли Мии Уоллис. Ведь сюда не за отпущением грехов пришла, да? Дани вздыхает, потирает шею, будто сгоняет усталость. — Тяжёлый день на работе. — Копом в Готэме вообще быть не просто, если зад кому-то не подлизывать. Будь то Чёрная маска или Бэтмен, — говорит Джейсон. — Вам так не нравятся полицейские, — усмехается Дани. — Слишком много дерьма от них видели, да? Раз моя форма вас так напрягает. По лицу отца Тодда пробегает тень. У Дани возникает чувство дежавю. Что-то похожее она уже испытывала накануне. Свет свечей колышется, как старые кадры из «Твин Пикса». Дани невольно вспоминает сцену в красной комнате. — Так что случилось? Дани думает, не рассказать ли ему всё. Мелькает шальная мысль. Но тут же потухает, как искра от сигареты. — Сегодня… Я хотела размозжить голову мамашке-наркоманке. У неё дочка. Семь лет. Мать работала в баре, отец приходил только чтобы забрать зарплату. Я нашла девочку на чердаке, в коробке из-под телевизора. Случайно. Бабка из того района пожаловалась на плач и уже хотела вызвать священника для обряда экзорцизма, но приступ маразма сменился адекватностью. И приехали мы с напарником. Девочка пряталась на чердаке дня два от родителей. Я попыталась вывести её, а она — как дикая кошка, только шипит и царапается. До чего же нужно довести своего ребёнка… Пауза. Дани прикусывает губу, вспоминая, что Мёрфи сообразил принести свежей еды. Но девочка приняла её только из рук Дани. Мужчин ребёнок к себе не подпускал вообще. — Суд вернул её матери сегодня. Сказали, что это лучше, чем приют для трудных детей в Готэме. — Из ада в ад… — усмехнулся Джейсон, глядя в пол. — Паршиво от собственного бессилья? — Да, — отвечает Дани. — Хороший коп в Готэме — это мёртвый коп. Хотя нет, любой коп в Готэме — это мёртвый коп. Тут лишь вопрос времени. — Почему ты решила стать полицейской? — вдруг спрашивает отец Тодд. Дани поджимает губы. И долго молчит. Отец Тодд перестаёт надеяться на ответ. Но Дани проглатывает ком в горле, не понимая, чего так разоткровенничалась с этим человеком. — Хотела заступиться за ту, за которую никто заступиться не смог. — Получилось? — Пока нет. Дани машет головой. И чувствует, как тело сводит судорогой. А потом слышит голос отца Тодда. — Хочешь, покажу тебе один фокус? Он помогает, когда кажется, что город вот-вот сломает тебе хребет. Он улыбается чуть мягче, по-настоящему, и кивает на пустой зал: — Закрой глаза. Дани смотрит чуть удивлённо. Джейсон говорит просто: — Серьёзно, просто закрой. Дани подчиняется. — Теперь слушай, — тихо произносит Джейсон. За окном дождь — не просто шум, а тысячи историй, падающих с неба. Где-то в боковой капелле кто-то тихо плачет, и этот звук почти сливается с каплями. Из глубины церкви тянет холодом. Сквозняк, который напоминает о старых подвалах, где кто-то ночует, чтобы не замёрзнуть. Джейсон говорит негромко, его голос будто растворяется в этих звуках: — Я много лет жил тем, что слушал город. Готэм — не просто набор улиц. Он учит тебя замечать важное: как скрипит дверь приюта, значит, кто-то ищет убежище. Как кашляет мужчина на паперти, значит, ему не хватает не только денег, но и заботы. Как сирена выстреливает в ночи — это не просто тревога, это чей-то шанс, а для кого-то конец. Готэм звучит так, как будто у города есть свои лёгкие, сердце и нервы. Сначала — дождь. Капли барабанят по жестяной крыше ровно, как метроном, иногда сбиваются в бешеный джаз. Где-то в переулке вода стекает по ржавым трубам, и этот звук похож на чужой смех — глухой, усталый. Шины полицейской машины шуршат по мокрому асфальту, и за этим шумом угадывается тревога. Кто-то снова не доехал домой, кто-то ждёт помощи, а кто-то прячется от неё. Вдалеке — сигнализация, короткий вой, который быстро гаснет. За ним собачий лай, настойчивый, нервный, будто пес тоже боится этой ночи. Где-то хлопает дверь. Слишком резко, слишком громко. Сквозняк гудит в вентиляции, и этот звук похож на вздох — старый дом жалуется на сквозняки, на погоду, на одиночество. В подворотне кто-то кашляет, сипло, с надрывом. Сирена скорой срывается с холма, взлетает над крышами. В ней слышится надежда и усталость, как в голосе матери, которая всю ночь ждёт тревожного звонка от пропавшего сына. Иногда — почти тишина. Только капли, ветер, как дыхание города. Но если вслушаться, можно почувствовать, как бьётся его сердце: глухо, упрямо, через боль и страх. Готэм поёт и плачет одновременно. И в каждом звуке чья-то жизнь. — Город часто кажется монстром, — тихо говорит Джейсон. — Но, если прислушаться, он скорее раненая мать. Она кричит, когда больно, рычит, когда защищает, и даже в ярости всё равно держит нас, своих детей, на руках — хотим мы этого или нет. Дани слушает и чувствует странное избавление. Она открывает глаза, и в полумраке зала видит: отец Тодд смотрит на неё, как мальчишка, пытающийся понять, сработало ли выдуманное заклинание. Его суровое лицо кажется сейчас очень юным. Кривая усмешка не уродует на удивление красивые губы. Дани замечает, что глаза у него не просто голубые, а скорее зелёные. Как вода в холодном озере. Он спокоен, недвижим. Свет от витража играет в седых прядях. — Спасибо, — тихо говорит Дани, не понимая, от чего так хочется плакать. Джейсон кивает. В церкви шумит дождь, Готэм — живой, тяжёлый, дышащий — отвечает им обоим.