***

Экко никогда не получает точного адреса — только клочок бумаги с каракулями, которые едва можно разобрать. Иногда он находит его под подоконником, иногда бумажку приносит уличный оборванец, слишком юный, чтобы иметь дела с кем-то вроде нее. Записки не имеют четкого графика. Бывает проходят недели или даже месяцы, прежде чем одна из них наконец оказывается у него. Всегда разные подоконники, разные оборванцы, разные просьбы, изложенные разноцветными и хаотичными штрихами. Источник питания. Аптечка. Что-нибудь от Джерико. Поначалу ему было трудно понимать все эти малейшие подсказки, которые она передавала, чтобы указывать место встречи. Он проводил недели, а иногда и месяцы, пытаясь расшифровать послание, и часто чувствовал, что уже близок к разгадке… пока их неопределенность не брала верх. А они действительно были весьма неопределенными. Красная дверь. Странный цветочный горшок. Причудливая трещина на тротуаре. Со временем Экко стал справляться гораздо лучше: теперь он находил ее просьбу и определял место встречи за считанные дни, а не недели. Тем не менее, это утомляло, и он не мог не беситься от того, что она заставляла его метаться. Парень все пытается образумить ее, показать, как было бы проще, если она просто прийдет и скажет, что ей нужно. Только вот она всегда игнорирует его слова. Она не хочет простоты. Она хочет погони. Она хочет игры. Она хочет получать свою дозу кайфа от осознания того, что заставляет его бегать кругами ради ее веселья. Как бы расплывчата или возмутительна не была внеочередная просьба, он все равно приложит все усилия, чтобы ее исполнить. Ведь Экко не все равно. Он знает, что она небезразлична ему. Знает, что в ней есть и хорошее, и плохое. Остатки той девушки, которую он бросил умирать на мосту. Не в первый раз парень задается вопросом: не пытается ли она заставить его искупить вину? Не берет ли на себя роль правительницы их некогда общего мира, где он — ее преданный подданный? Мысли пугающие, но Экко не может сопротивляться. Ему нужно знать, что с ней все в порядке. Что, несмотря на смерть его лучшей подруги детства, хрупкая оболочка, оставшаяся после нее, все еще цела и дышит. Экко следует ее последним подсказкам в глубины заброшенных шахт — недра Зауна, навечно лишенные солнечного света. Он уже дважды заблудился в попытках отыскать нужное здание. Светлые волосы на затылке встают дыбом от всех тех пугающих взглядов, скрытых во тьме, что следят за каждым его движением. Он никогда не любим захаживать сюда — да и кто вообще любил? Именно поэтому это место стало для нее идеальным выбором. Задняя дверь легко поддается, и парень переступает порог, осматривая пространство. Учитывая, что она его ждет, вряд ли здесь что-то заминировано. Но он слишком хорошо знает: рядом с ней всегда стоит быть настороже. Экко не раз ставал свидетелем моментов, когда что-то словно поглощало ее. Будто неосязаемая сущность преследует и дразнит ее, выманивая мерзкого монстра, скрывающегося в глубинах ее подсознания. Сочтя место достаточно безопасным, парень продолжает двигаться внутрь — через коридор к лестнице. Зданием оказался старый трехэтажный дом, в котором не более шести-семи когда-то жилых квартир. Экко приоткрывает пару дверей и видит остатки прошлого — от детских игрушек до пыльных книжных полок и даже пары туфель. На стенах все еще висят семейные портреты, покрытые паутиной и давно забытые людьми, улыбающимися с них. Он улавливает отрывки их жизни: фотографии с рождения, первых питомцев и новых детей. Жизнь, прожитая в радости, — до тех пор, пока фабрики не разрослись, а испарения и токсины не превратили это счастливое место в зону, непригодную для жизни. Людям пришлось уйти. Этот дом — призрак чужих воспоминаний, которые он не должен тревожить. Нужную дверь найти достаточно легко — она на третьем этаже, и выделяется слишком узнаваемыми неоновыми узорами. Открыв ее, Экко попадает в комнату с оборванными обоями, пыльным полом, затхлым воздухом и покрытой пылью мебелью. На портрете, висящем при входе, изображена семья из четырех человек. Он останавливается, рассматривает его, проводя пальцами по осколкам стекла. — Ты снова потерялся? Голос доносится из гостиной. Экко в последний раз бросает взгляд на портрет и следует вглубь квартиры. Джинкс лежит на диване, закинув ноги на спинку. Ее синие косы, как змеи, вьются и переплетаются на полу. В руках у нее чомпер, и она деловито выводит на нем линии, будто это детская игрушка, а не смертоносное оружие. Экко останавливается на достаточном расстоянии от нее, взглядом скользя по взрывчатке. В голове проносятся неприятные воспоминания. Джинкс замечает его настороженность, вздыхает и кладет бомбу на пол. — Там всего лишь краска, — спокойно говорит она, складывая руки на оголенном животе. Поколебавшись еще мгновение, парень присаживается на другой конец дивана. Джинкс смотрит на него потусторонними розовыми глазами, будто ища что-то, прежде чем хмыкнуть. — Ты же не думал, что я снова попытаюсь нас подорвать? Нет. Не совсем. Они уже давно не друзья. Их встречи далеки от того времени, когда они были моложе, а жизнь — намного проще. Но он не думает, что она хочет убить его. Во всяком случае, не так, как раньше. — Знаешь ли, вернуться из мертвых — тяжело, — говорит девушка, усаживаясь на диван лицом к нему, — Мозги трахает невероятно, — она проводит пальцем по виску, — Не рекомендую. После ее слов наступает тишина. Экко рассматривает бледное тело напротив. С последней встречи она изменилась. Истощение стало еще сильнее — темные круги под глазами почти не скрывает макияж, а выступающие ребра вызывают тревогу. Одежда слегка свободновата и, судя по всему, нуждается в стирке — она испачкана маслом и кровью. От нее исходит липкий, сладковатый запах — как от давно перезревшего фрукта. Парня скручивает в животе. Его взгляд блуждает по ее рукам и бедрам, замечая новые шрамы — тут и там. Некоторые зажили неплохо, другие выглядят грубо, рвано. Один словно зашит с помощью степлера. Экко смотрит на нее, в ее неземные глаза — и на мгновение видит там нечто. След чего-то маленького и хрупкого, что впивается в него, прежде чем исчезает. Джинкс наклоняется ближе, откидывая голову на подушку. — Ты нашел, что мне нужно? Он подумывает солгать. Неправдивые слова уже вертятся на кончике языка, готовые вырваться наружу: «Я не смог найти… Я потерял… Чертовы пилтошки помешали, и я не успел…» — сотни вариантов одной и той же лжи. Все они рвутся наружу, надеясь удержать ее от того, что, как он знает, она собирается сделать. Он хочет солгать. Он должен солгать. Но Экко не может. — Да. Джинкс долго смотрит на него. Ее глаза прикрыты, тело источает усталость. На мгновение ему кажется, что она отступит. В ее розовых глазах он видит тревогу — тихий шепот страха, что разбивает ее лицо на части, так напоминающие ту девушку, которую он когда-то любил… И что-то в его груди сжимается. Но прежде, чем он успевает что-либо сказать, ее накрывает волна решимости, отгоняющей любые проблески страха. Они поглощены старым, знакомым танцем — таким же привычным, как дыхание. Джинкс лежит на боку, зарывшись лицом в подушках. Он склоняется, стараясь не давить на нее. Она расстегивает и приспускает брюки. Одна его рука скользит по бледному бедру — пальцы раздвигаются, находя нужное место. Другая шарит по карману пальто. Маленький флакон светится в широкой ладони. Острый инжектор поблескивает на конце. Кончик касается нежной кожи — и Экко чувствует, как она содрогается. Он ненавидит эту часть. Ненавидит, что нечто столь гнусное и отвратительное — единственное, стоящее между Джинкс и мучительной смертью. Ненавидит, что именно то, чему он поклялся положить конец, теперь поддерживает ее жизнь. Ненавидит, что страх ее потери поселился в его голове. Ненавидит, что вина за обман окружающих поедает его изнутри. Ненавидит, что приходится причинять ей боль, лишь бы она продолжала дышать. Ненавидит, что Джинкс это позволяет. — Дыши, — медленно и четко произносит он, смахивая синие пряди с ее бледного лица, — Все в порядке. Просто дыши. Она прислушивается к его словам, и дрожь понемногу стихает. Экко обхватывает тонкие запястья своей рукой, прижимает их к подлокотнику, присаживаясь поверх ее ног. Джинкс отворачивается и впивается зубами в подушку. Глубоко вдохнув, парень ослабляет хватку и нажимает на инжектор. Зрелище ужасное — будто сцена из самого мрачного ночного кошмара. В ампуле мерцает розовое, злобное и чуждое. Жидкость понемногу вторгается в её тело, а Экко остаётся только наблюдать, как она бурлит внутри, прорываясь сквозь вены и артерии, стремительно прокладывая путь к сердцу. Ему приходится сдерживать Джинкс изо всех сил, наваливаясь всем телом, пока она кричит и извивается, пытается вырваться, сбежать. Парень закрывает глаза и прячет лицо в изгибе ее шеи, шепча нежности в покрытую потом кожу. Он ждет. Ждет, пока крики станут хриплыми, превратятся в слабые стоны, затем — в рыдания. Ждет, пока ее тело обмякнет. Ждет, пока розовые глаза закроются и слезы перестанут стекать по покрасневшим щекам. Ждет, пока дыхание замедлится настолько, чтобы сердце перестало бешено колотиться в груди. Экко ждет, пока перестанет дрожать сам — пока тело снова не подчинится. Лишь тогда он поднимается и идёт в ванную. Он садится на небольшой деревянный табурет и кладет голову на руки, пока набирается ванна. Парень все еще с удивлением воспринимает сам факт работающего водопровода — чудо в таком забытом месте. Экко устал: конечности тяжелые, а в груди нещадно ноет. Что-то извивается внутри — хрупкое, испуганное чувство, тихо умоляющее сдаться. Но он сопротивляется. Когда ванна наполняется, он закрывает кран и опускает пальцы в воду, проверяя температуру. Место старое и брошенное, но удается найти несколько старых флаконов с маслами — пахнут они вполне сносно. Он добавляет их в воду. Парень настолько опустошен и отрешен, что не замечает приближающихся шагов. Джинкс останавливается рядом. Некоторое время они просто находятся в молчании — густом и тяжелом, полном всех когда-либо сказанных слов. Тишина, давящая и удушающая, слишком похожая на ту, что воцаряется после взрыва. Он ощущает запах дыма в воздухе. Осколки — будто под кожей. Экко желает уже конца всего этого. Хотя сам не уверен, что они этого заслуживают. Парень слышит шорох сброшенной одежды. Он не смотрит — взгляд карих глаз теряется в ряби воды и мраке мыслей. Нежные руки медленно тянутся к нему, обнимают его лицо. С губ срываются первые рыдания. Она все еще прекрасна. Ее глаза больше не пусты — в них снова жизнь. Ее кости больше не так заметно выпирают. Ее кожа сияет — результат приложенных усилий. Бисеринки пота скользят по клубням голубого дыма на напряженном животе. Джинкс хватает его руки, быстро стягивает перчатки и прижимает большие ладони к своей талии, задыхаясь, когда пальцы сжимают чувствительную плоть. Экко наклоняется вперед, прижимаясь лбом к ее животу, и плотина внутри рушиться окончательно. Крошечная комната наполняется звуками его агонии. Страха. Облегчения. Джинкс, все еще ослабленная после инъекции, старается утешить Экко слабыми, но нежными прикосновениями. Ее рука скользит по светлым волосам, затем переходит к лицу, вытирая катящиеся слёзы большим пальцем. Своим хриплым голосом она словно убаюкивает его, затмевая мучения. Девушка не торопит. Она ждет, пока звуки стихнут, пока его губы, влажные от слез, начнут скользить по ее коже. Только тогда решается потянуть парня к себе — отчаянно, безудержно — чтобы прижаться губами к его. Прикосновение до боли знакомо. Экко помнит, как годами ранее, когда они были моложе и бегали по улицам, они обменивались быстрыми поцелуями в самых тёмных закоулках, скрытых от посторонних взглядов. Столь дорогое, интимное пространство, запечатленное в памяти обоих в самые мрачные часы, когда оно начинало понемногу рассыпаться — когда всё начинало понемногу рассыпаться, когда границы морали стирались, а их выбор разрывал изнутри. Пространство, которое цело даже сейчас, в этой старой, крошечной комнате, в трагическом и неопределенном будущем, ждущим их впереди. Некогда нежные и робкие движения Джинкс становятся резче: ее руки впиваются в его волосы, хватают за корни, даря боль, переплетённую с наслаждением. Она притягивает Экко к себе с невероятной силой, позволяя его языку скользить в ее рот, углубляя поцелуй. Парень сбрасывает с себя одежду так быстро, как только может, и тянет ее в ванну. Вода плещется на пол, а комнату наполняет цветочный аромат масел. Джинкс отталкивает его, чтобы сесть сверху, чему он только содействует, придерживая бледные бедра. Его большой палец находит небольшую припухлость от инъекции и нажимает на нее. Она вздрагивает, теряет равновесие и полностью падает на него. — Блядь… — простанывает она, прижимаясь еще ближе к его ключице, пока ее бедра активно трутся о его эрегированный член. Экко целует ее в висок — слишком нежно, в противовес диким движениям пальцев, что в первобытном отчаянии проникают между её ног, намереваясь вырвать с её рта ещё больше сладостных звуков. Джинкс податлива, словно глина, требующая обрести форму. Ее губы с отчаянием исторгают похотливые, хвалебные песни, пока он ласкает киску своими большими пальцами, а ее бедра настойчиво просят еще, совершая краткие, судорожные движения. Она кончает раз — крича, задыхаясь, впиваясь ногтями в его крепкие плечи. Он не останавливается, только хватает ее за челюсть, заставляя смотреть прямо в глаза, и доводит до второго оргазма. Прежде чем он успевает подарить ей третий, Джинкс тянет его руку из пространства между её ног и резко хватает за член. Экко стонет, ее губы поглощают этот звук, а его бедра толкаются в ее руку. Она целует его челюсть, шепчет непристойности прямо в кожу, движения ускоряются. Джинкс отпускает за секунду до того, как он кончает, оставляя его задыхаться. Она улыбается, обнажая острые зубы и ждет, пока он отдышится, прежде чем вновь пристроиться сверху и прижаться бедрами. Парень прикрывает глаза, размыкает губы, издает тихий звук, когда она втрахивает его в ванну. Он пытается удержаться за края, за нее, но все мокрое и скользкое. Экко внемлет всем непристойным звукам, которые издаёт Джинкс. Он ощущает ее руку на своей голове, а другой она хватается за ванну, заставляя её поскрипывать. Его хватка на ее талии крепка, ногти впиваются в нежную кожу, заставляя ее шипеть. Джинкс кончает снова. Ее тело дрожит, голос хрипит, когда она стонет у его щеки. Мышцы спазмируются вокруг его члена, создавая восхитительное, влажное давление, которое вскоре доводит и его до пика. Он успевает вытащить, его сперма растворяется в воде. Экко наблюдает, как она просовывает руку между бедер, тонкими пальцами касаясь клитора, выжимая последние капли удовольствия. Комната наполняется тишиной, нарушаемой лишь тяжелым дыханием обоих. Экко нежно прижимает ее к себе. Маленькое тело кажется таким хрупким в его объятиях. Он медленно проводит пальцами по всем шрамам — как по тем, что ему знакомы, так и по тем, чьи истории ему неизвестны. Джинкс бросает короткие фразы о каждом, на котором он задерживается чуть дольше. Химический резервуар. Пуля. Севика. Он доходит до длинного, шершавого шрама, появившегося, вероятно, из-за раны, почему-то зашитой степлером. Эта неровность на столь прекрасной коже проходит левее, чуть ниже груди, и будто источает ярость. Пилтошка. Шлюха Вай. Экко решает не задерживаться на этом. Вновь воцаряется тишина и проходит некоторое время, прежде чем Джинкс решается заговорить вновь: — В следующий раз мне, вероятно, понадобиться больше, — говорит она, заставляя все внутри парня сжиматься, — Ставится хуже… Она не вдается в подробности, но Экко понимает все. Он не единожды был свидетелем того, как это происходит: как организм адаптируется к дозам, как ломка становиться более яростной, как разум теряется в мерцающем яде, заставляющем сердце продолжать перекачивать кровь в существе, которое уже вряд ли можно назвать человеком. Он знает, что её случай особенный: яд давно вошёл в симбиоз с её телом, ещё годы назад. Но теперь эта связь начала давать сбои. Экко пытается вспомнить, когда всё началось — когда он впервые развернул огрызок бумаги и увидел ампулу с мерцающим содержимым. Он пытается вспомнить, сократилось ли время между дозами. Пытается сосчитать, сколько уже украл — из-под носа стражей, из-под носа Вай, которая, по просьбе Джинкс, живет счастливо, не зная о судьбе своей сестры. Вихрь мыслей поглощает его. Жестоких, безжалостных мыслей — пока Джинкс не касается его щеки. — Эй, все в порядке. Все хорошо, — она проводит большим пальцем под его глазом, вытирая слезу, которую он даже не заметил, — Я буду в порядке. Мне просто нужно больше времени, чтобы со всем справиться, ладно? Экко старается выглядеть не таким разбитым. — Хорошо, — едва слышно шепчет он, стараясь держать голос ровным. И тогда, когда ему кажется, что он больше не может, глаза Джинкс наполняются слезами, и её голос начинает дрожать. — Обещай, что не бросишь меня. Обещай, что останешься. С ее губ срываются рыдания. — Обещай мне. Пожалуйста… Экко не может этого сказать. Не может говорить. Он может только притянуть ее к себе и сжать в крепких объятиях. Джинкс рыдает, прижимаясь к его теплой коже. Ее плечи дрожат в его руках, грудь прерывисто вздымается от всех тех страхов, что живут внутри. Он сжимает её крепко, так близко к сердцу, словно это может быть достаточно. Словно это способно защитить от неизбежного. Словно этого хватит. Он желает, чтобы между ними всё было иначе. Желает, чтобы судьба не сыграла такую жестокую игру с такой милой девушкой. Желает, чтобы у них было больше времени. Желает, в сотый раз, чтобы это был он, а не она. Только когда Джинкс наконец засыпает в его теплых объятиях, в уже остывшей воде, Экко находит в себе силы на эти слова. Я обещаю.