Глава вторая | Сквозь шум и тени |

Тени играют на стенах, ветер шепчет тайны.

В этом мгновении весь мир кажется

одновременно и близким, и недосягаемым.

      Пробуждение было удивительно тихим — не резким, не преследующим, не оттого, что сон оказался слишком легким, а потому, что сам мир вокруг будто дал Гермионе передышку. Не было тех давящих, полузабытых снов, которые иногда въедались в нее по утрам и тянули сердцебиение за собой; не было внезапных картин из прошлого, которыми раньше начинались многие ее дни. Было только спокойное, медленное возвращение в реальность: запах старого дерева, едва слышное шуршание ткани, тихое дыхание замка, как будто он вздыхал вместе с ней.       Башня Гриффиндора встретила ее так, как встречают старых друзей — без лишней помпы, но с полной преданностью. Тяжелые занавеси, немного выцветшие по краям, свешивались от окон, полуденный свет просачивался сквозь них полосами и расплывался пятнами на грубых досках пола. Стены, покрытые пятнами и линиями от времени, хранили пометки, оставленные карандашом или пером когда-то давно — имена, лозунги, маленькие сердечки; где-то на одной полке стояли скрипучие рамки с фотографиями и выцветшие вырезки, и вся эта домашняя, немного неряшливая теплота была знакома до костей. Кровать Гермионы — аккуратно заправленная, с ровно сложенным пледом — выглядела как остров порядка в этом уютном хаосе. Рядом — стол, усыпанный книгами, какими-то заметками и аккуратно сложенными свитерами, крошечная лампа с матовым стеклом и коробочка для канцелярии, у которой на крышке едва угадывался след от заклинания, что когда-то не сработало до конца.       На другой кровати, в коконе одеяла, рыжие волосы Джинни напоминали огонь, который решил пойти на покой, но не мог удержаться от шаловливого трепета. Она ворочалась, ворочаясь так, словно мир вокруг нее был по-прежнему игрой, в которой можно было задержать дыхание и притвориться, что утро — это еще один розыгрыш. Из-под одеяла вынырнул нос и приоткрывшийся глаз с веселой злостью, как у человека, который не желает признавать необходимость вставать, особенно ради каких-то официальных обязанностей.       Ремонт башни главных старост так и не был завершен; сроки растянулись, чары реставрации капризничали, а люди, ответственные за это (те, у кого в документах гордое звание «ремонтная комиссия»), то ли забывали, то ли нарочно придумывали новые причины — кто знает. Джинни собиралась жить именно там, вместе с другими старостами, с кем ее знакомили на бумаге и в разговорах, но теперь все оказалось иначе: незавершенная башня оставила их в старой спальне Гриффиндора, и это, как оказалось, было им только на руку. Быть рядом. Видеть друг друга по утрам. Не терять эти мелкие, но важные ритуалы — ленивое перекатывание по постели, совместный завтрак, распределение обязанностей между шуткой и серьезной интонацией.       Джинни, наконец решив, что мир не рухнет, если она не поднимется хотя бы на локоть, резко вскинулась — растрепанная, милая, абсолютно несерьезная. Рубиновое плечо выскользнуло из-под одеяла так драматично, будто она делала это для аплодисментов, а рыжие волосы торчали во все стороны — словно пытались сбежать от хозяйки, пока та была еще в полудреме. В глазах у нее плясало все сразу: сонная ярость, неподдельная обида на реальность и какое-то дерзкое желание посостязаться с утренним светом.       Она зевнула так громко и неуклюже, что одеяло вздрогнуло, после чего приподняла бровь — медленно, уверенно, с таким видом, будто это зевание было тщательно спланированным первым уколом в адрес Гермионы.       — Если это и есть долг главной старосты — вставать в такое время, когда нормальные люди даже не поворачиваются на другой бок, — пробормотала она, вытягивая ноги, словно проверяя, на месте ли они. — То я, пожалуй, соглашусь носить свой новый титул «ночная сова с обязанностями».       Голос звучал мягко-дерзко, чуть хрипло после сна, но от этого только забавнее. Да, вот оно: фирменная уизлиевская смесь юмора, наглости и абсолютной уверенности в том, что весь мир обязан подстроиться под ее настроение. Джинни могла сделать перформанс даже из жалобы на слишком раннее утро.       Гермиона лишь вздохнула, но с той тихой улыбкой, которую никак не могла скрыть. Упрека в ее взгляде было ровно столько, сколько достаточно, чтобы чувствовать серьезность… и ни капли больше.       — Обязанность — не титул, чтобы им размахивать, — произнесла шатенка ровно. — Люди рассчитывают на старост. Но если тебе это не по душе, можно попробовать договориться о графике.       Она сказала это сухо, но в уголках губ пряталась насмешка — та, которой Гермиона пользовалась редко, но всегда метко.       Джинни замерла ровно на секунду — как кошка перед прыжков, прищурилась и посмотрела на нее подозрительно, будто подруга предложила не расписание, а что-то опасное, вроде добровольного похода к слизеринцам в подземелья.       — Договориться? — переспросила она, и в ее голосе заиграл легкий сарказм. — Гермиона, милая, я могу договориться о том, чтобы принести тебе чай в постель. Это же верх служения, да? А остальное — пусть смотрят в расписание.       Гермиона едва заметно улыбнулась шире, хотя попыталась скрыть это за слишком уж аккуратным движением — поправила плед. Будто он был важнее всего.       — Блестяще, — произнесла она. — Политическая стратегия уровня «делегируем все и живем счастливо». Рон бы одобрил.       — Рон не в счет, — отмахнулась рыжеволосая. — Он просыпается только тогда, когда пахнет едой.       Комната тем временем постепенно наполнялась утренним шумом замка: где-то внизу стучали ступени, кто-то в коридоре говорил шепотом, который все равно был слишком громким, а сквозь тонкие стены грозно урчала чья-то сова, решившая заняться утренними завтрашними делами раньше времени. Но это все звучало мягко, как фон; не нарушало уют, не вмешивалось.       Джинни, наконец выбрасывая остатки сна из головы, поднялась на ноги. Она шла так, будто уже штурмовала поле для квиддича, — уверенно, стремительно, но при этом в одном носке и с перекошенным одеялом на плечах. Подойдя к окну, она распахнула занавес так резко, что на секунду показалось: солнце опешило от ее энергии.       Утренний свет прорвался внутрь и рассыпался по стенам золотыми пятнами. Рыжеволосая обернулась назад — и в ее лице было столько живой теплоты, что даже Гермионе пришлось скрыть улыбку за рукой.       — Знаешь, Герми? — протянула она тоном преступницы, обсуждающей план кражи пирожного с кухни. — Если нам придется вставать так рано каждый день, я официально объявлю это преступлением против сна. И если найдется способ уклониться… — Она подняла палец. — Я. Первая. В очереди.       Гермиона хмыкнула, по-утреннему тепло, почти мягко. Она села ровнее, поправила коричневый плед, мысленно уже составляя списки, маршруты и возможные проблемы.       — Ты можешь уклоняться от чего угодно, — сказала она с той спокойной твердостью, от которой любой бы сдался. — Но от обязанностей не убежишь. Они важнее удобства. Ты это прекрасно понимаешь.       Джинни закатила глаза так театрально, что комната будто чуть покачнулась.       — Ладно-ладно, — буркнула она, но без злости; наоборот — с игривой покорностью. — Пусть будет по-твоему, о мудрейшая. Я буду делать вид, что забочусь о процветании Хогвартса.              Она ткнула пальцем в сторону Гермионы:       — Но если твои правила внезапно превратятся в злодейский план… я подниму бунт. С радостью.       Гермиона не выдержала — рассмеялась тихо, искренне. Подруга ответила ей смешком, еще более искренним — и будто вся тяжесть последних месяцев на секунду ослабла, стала легче.

      

~

      Совместный завтрак гриффиндорок в очередной раз оказался под угрозой провала. Джинни, пообещав ненадолго исчезнуть на утреннем собрании старост, исчезла так быстро, что Гермиона даже не успела обдумать возможность хоть немного позавтракать. А в последнее время мысли о еде появлялись все реже: завтрак не приносил утешения, лишь слегка раздражал и напоминал о том, что день начинается слишком рано. Но пустой желудок — не вариант, поэтому девушка, тяжело вздохнув и ощутив внутренний скрип сердца, направилась в общий зал. Хотя бы небольшая миска каши могла дать хоть иллюзию нормального утра.       Зал был полон утреннего шума, пахло свежими тостами и горячим шоколадом, слышались звоны посуды и приглашенный гул голосов. Кто-то оживленно обсуждал домашние задания, кто-то шептался о предстоящей игре в квиддич, а парочка первокурсников с тревогой поглядывала на старшекурсников, явно боясь сказать что-то не то.       Гермиона заметила знакомые фигуры Невилла и Ханны у дальнего края стола и, слегка улыбнувшись, направилась к ним. Легкий румянец на щеках, легкая неловкость в шаге — она чувствовала себя чужой, но не могла отказать себе в привычной вежливости.       — Привет! — тихо поздоровалась она, присаживаясь напротив. — Как вы, ребята?       — О, Миона! — оживился Невилл. — Все отлично. Я почти все время проводил в саду, изучал новые сорта волшебных растений. Даже один куст стал неожиданно светиться ночью!       — А у меня был настоящий марафон по заклинаниям, — добавила Ханна, демонстрируя аккуратный свиток с заметками. — Некоторые формулы оказались сложнее, чем я ожидала… Но, кажется, я кое-что наконец поняла.       — Светится ночью? — Гермиона чуть улыбнулась. — Ну, Невилл, главное, чтобы оно не подожгло спальню. И Ханна… ты опять переписывала все до самой ночи, да?       — Ну, кто-то должен сохранять порядок, — засмеялась девушка. — А чем ты занималась все это время, Гермиона?       — О, — шатенка слегка улыбнулась, задумавшись, — я почти все время провела в библиотеке, наводила сводки по новой дисциплине. Вчера застряла там до самого вечера, переписывала заметки, разбиралась в материалах… Но, кажется, хоть что-то удалось систематизировать.       Невилл кивнул, но вскоре снова увлекся своими растениями, а Гермионе ничего больше не оставалось, как слушать его вполуха. Она аккуратно пыталась поддерживать разговор короткими репликами, одновременно запихивая в себя чуть больше половины каши.       Поглядывая вокруг, девушка следила за происходящим в зале: профессора неспешно проходили мимо, здоровающиеся с учениками, ребята переговаривались за столами, кто-то спешил с чашкой горячего шоколада, а кто-то пытался уловить взгляд друзей сквозь шум. Все это было знакомо и одновременно отстраненно — она наблюдала, не вмешиваясь, словно стараясь удержать порядок внутри себя, пока день только начинался.       И вдруг зал словно пронзила вспышка света и движения — Джинни Уизли появилась, как живая буря. Рыжие волосы, сверкающие на утреннем солнце, разлетались вокруг нее, будто каждый локон обладал собственным характером, и глаза горели озорным огнем, предвещая приключения на весь день. Она неслась между столов с удивительной легкостью, словно скользя над полом, и парочка четверокурсников лишь успела с визгом отпрыгнуть в сторону, спасаясь от внезапного порыва энергии.       Стройная фигура, грациозная, гибкая, словно созданная для бесконечных прыжков и маневров, оказалась на скамье в мгновение ока. Локти выставлены на стол, осанка гордая и уверенная, взгляд полный вызова — Джинни сразу же привлекала внимание всего зала, как бы невзначай утверждая: «Я здесь, и это мое пространство». Она протянула руки к тарелкам, Гермиона невольно дернулась, ощущая внезапный порыв ветра от разлетающиеся волос рыжей.       — Джинни! — выдохнула шатенка, едва не закашлявшись от темпа происходящего. — Мы опаздываем!       — Опаздываем? — искренне удивилась рыжеволосая, будто это слово впервые услышала. Она легко перехватила золотистый тост, вдохнула аромат — и одобрительно хмыкнула. — Я вообще никогда не опаздываю! — Тост поднялся как знамя, достойное победы. — А точность у меня на первом месте… ммм, особенно на вкус.       Полное решимости утро оказалось сильнее гастрономической философии. Ловко, без лишней суеты, пальцы Гермионы молниеносно сомкнулись на вороте мантии подруги — мягкий, но абсолютно непреклонный рывок в сторону двери. Вид у рыжеволосой стал трагическим: широкие глаза, полуоткрытый рот и тихий стон, будто ее вырвали прямо из объятий судьбоносного пиршества. Она оглядывала друзей, тарелки и столы с отчаянной надеждой, что хоть кто-то сотворит обратное перемещение.       — Эй! — возмущенно пробурчала она, — а что с моим завтраком?!       Ответ последовал мгновенно. Ловким движением Гермиона схватила зеленое яблоко с ближайшего стола, сунула той в руки, будто вручая спасительный талисман. Рыжая, не теряя ни секунды, вцепилась в него с таким азартом, будто это был последний кусок пищи во всей Магической Британии, и наконец перестала сопротивляться движению шатенки.       — Ну хоть что-то, — пробурчала она сквозь сочный хруст, — и все равно это не завтрак, Герми! Ты разговариваешь со мной как разъяренная мама, а не подруга.       Гермиона тяжело вздохнула, чувствуя, как день снова начал разваливаться на куски хаоса, но старалась сохранить контроль.       — Если мы не попадем на руны, — бормотнула себе под нос, — превращу тебя во что-нибудь очень неприятное.       — Ты снова угрожаешь словами «вредная буква»? — скептически поинтересовалась рыжеволосая, не переставая жевать яблоко.       — Даже хуже, — пробормотала в ответ Гермиона и быстрее подтянула подругу, четко уловив, что та снова притормаживает, чтобы оглядеться на пропущенный тост.       Коридор встретил их бодрым стуком обуви по камню. Пучок свитков, едва собранных со скамьи, торчал из-под мантии Гермионы. Там было все: список дежурств, расписание занятий, заметки по клубу, аккуратные комментарии для проверки преподавателей — целый архив старосты, который будто жил собственной жизнью.       Каждый шаг рыжей сопровождался хаосом: яблоко то взрывало вверх, то опасно жевалось на ходу, сумка болталась на одном плече, то и дело ударяя спутницу локтем; книги практически скользили из ее пальцев.       — И руны! — взвизгнула она, откусив половину яблока и успев заглянуть в один из свитков, — Кто вообще придумал, что нам нужно изучать древние символы? Прямо сейчас? Честное слово, ощущение, что кто-то там наверху просто решил: «А давайте-ка им мозги вскипятим!»       Шатенка старалась удерживать внимание на потоке жалоб, но это оказалось сродни балансированию на одной ноге посреди циклона. Яблоко в руках рыжеволосой жило отдельно от хозяйки — то взрывало вверх дугой, будто собиралось покинуть гравитацию, то возвращалась к зубам, норовя оставить след на щеке. Сумка болталась на одном плече, как непокорный питомец, каждый раз ударяя спутницы уголком по ребрам.       Книги, скользнувшие вниз после очередного взмаха локтя, угрожающе поехали к полу, но Гермиона каким-то чудом, на чистом рефлексе, перехватила их бедром, затем локтем, а потом пальцами, пытаясь сделать вид, что все под контролем. На деле она выглядела так, будто проводила эксперимент по одновременному удержанию пять предметов, не имея на это ни навыков, ни свободных рук.       — Кстати, юбка! — рыжая прищурилась с оценочным видом. — Слава Мерлину, ты прислушалась к моим советам. Пусть весь замок наконец увидит, что под мантию можно прятать не только интеллект, но и красивые ноги! — Она оценивающе качнула головой. — И, знаешь, эта юбка куда лучше, чем те бесформенные штаны. Что это вообще было? Ты одолжила их у Трелони? Она ведь специально хранит их для предсказания конца света!       Фраза попала точно — словно кто-то резко тронул струну внутри.       Взгляд Гермионы померк, и на секунду она будто бы стала прозрачнее. Лето, бессонные ночи, дела, которые требовали решать чужие проблемы, скудные перекусы на бегу, тишина вместо аппетита — все это незаметно стало частью ее тела. Юбка сидела иначе: ткань висела чуть свободнее, чем год назад, гольфы не обнимали ноги, а лишь лениво держались, будто сами удивлялись, куда исчезла привычная опора. Колени выглядели чуть более острыми, чем хотелось бы, но физически она чувствовала себя нормально — организм жил по расписанию разума, а вот зеркало было менее дипломатичным.       — Ну спасибо за напоминание, — заметила она, тихо, почти насмешливо, но с тенью усталости.       — Эй-эй, — рыжая тут же прыгнула ближе, легко ткнув ее локтем, будто отгоняя тучи. — Не хмурься. Я говорю это, потому что ты шикарная. — Она откусила яблоко с театральной торжественностью. — Ты можешь выдать лекцию, спасти мир, поругаться с деканом и все равно выглядеть так, будто уверенно идешь на бал. Я просто хочу, чтобы ты сама это замечала, а не только другие. Это же преступление — скрывать такую красоту под штанами для предсказателей конца света!       Ответом стало короткое, недовольное фырканье — и еще один свиток поскользнулся вниз. Гермиона ловко щелкнула запястьем, возвращая его на место, будто всю жизнь тренировалась в жонглировании документами.       Дверь наконец поддалась и тихо отворилась — и обе прислушались, словно ударившись лбом о невидимую стену.       Справа, рядами за темными партами, размещалась внушительная делегация «змеиных» — не весь факультет, но достаточно, чтобы в комнате стало заметно холоднее: зелено-серебристые галстуки, ровные загнутые манто-вороты, мягкие, точно отточенные жесты. Взгляды отрывались от пергаментов лишь на мгновения, но эти мгновения были оценочными и длинными; казалось, воздух вокруг их рядов густел от чужой уверенности.       Яблоко в руке рыжей описало другу и было готово упасть — но исчезало так слаженно, будто кто-то убрал его невидимой рукой: мягкий взмах палочки, шепот заклинания — «Эванеско» — и фрукт испарился, оставив после себя только запах зеленой корки в памяти.       — Постой… — выдохнула Джинни, голос тихо превратился в шепот-шипение, и шея выступила вперед, как будто она могла увидеть дальше через ряды парт. — Это не когтевранцы. Это… прям стая змей. Что они здесь делают?       Взгляд пробежал по рядам.       Пэнси Паркинсон сидела у окна, точно поставленная кукла: новая стрижка подчеркивала изгиб шеи, прямая линия подбородка выглядела острее, чем прежде. Темный, гладкий локон лениво свисал к щеке, будто сам выбирал идеальное положение. Она слушала, не слушая — пальцы едва коснулись краев книги «Теория Древних Рунических систем», но глаза блуждали, цепляясь за пространство, за дверь, за движущий свет. Скамья рядом была чуть отодвинута — жест непринужденный, но словно подчеркивающий «место для кого-то», который по умолчанию считал себя достойным сидеть рядом с Пэнси.       Пока Джинни мысленно придумывала саркастичный комментарий про их «утреннюю змеиную тусовку», ее спутница одним легким движением извлекла пергамент. Лист развернулся в воздухе, ровно и бесшумно, буквы заиграли знакомым шрифтом — «Курс продвинутых рун». Она провела пальцем по строкам, скользящим взглядом проверяя даты и аудиторию, и свернула лист обратно, придав ему идеальный прямоугольник, прежде чем убрать в сумку.       — Хм… — тихо протянула она, глядя поверх бумаги. — Все верно. Рунология для продвинутых. Похоже, кто-то решил внести элемент… факультетского эксперимента в нашу утреннюю рутину.       Джинни, не теряя артистичности, шепнула в ответ:       — Великолепно. Всегда хотела начать утро с компаний, которые считают себя вершиной мироздания.       Пенси, будто почуяв движение, лишь лениво обернулась. Взгляд скользнул по ним с тонкой угрозой равнодушия — такой взгляд, который одновременно составляет приговор и приглашение. На губах играла едва заметная усмешка, не потому, что услышала слова — а потому, что за спинами гриффиндорок резко возникли высокие тени.       Джинни почувствовала резкий толчок в спину, который буквально подбросил ее на полшага вперед. Плечо чужой руки врезалось с неожиданной силой между лопатками, заставив ее споткнуться на ровном месте, спина прогнулась, дыхание прерывисто всхлипнуло. Взрыв раздражения пронзил ее изнутри, словно кто-то включил «Инсендио», раскалив внутреннее пламя. Рыжеволосая резко развернулась, волосы разлетелись вихрем, взгляд вспыхнул игриво и провокационно, плечи дернулись, будто она была готова к дуэли.       Перед ней стоял Блейз Забини.       Высокий, безукоризненно собранный, кожа — глубокий золотисто-бронзовый тон, мантия сидела как влитая, не сминалась ни при малейшем движении. Улыбка — белоснежная, слишком широкая, чтобы быть дружелюбной, слишком уверенная, чтобы быть случайной. Его взгляд медленно скользил по Джинни, оценивая каждую деталь: как у хищника, тихо притягивал ее, не скрывая намерения разобрать на части гордость и уверенность.       Слева, чуть позади, — Теодор Нотт. Он стоял лениво, слегка согнувшись, с полуулыбкой. Глаза казались отстраненными, но внимательно считывали каждый жест. Эта полуулыбка была как тихая метка «я знаю больше, чем ты думаешь», и от этого каждый взгляд казался тонко изучающим, почти опасным.       И, наконец, Драко Малфой. Парадоксально — он стоял не впереди, а сбоку, руки в карманах мантии, будто случайно оказался здесь. Но даже эта «случайность» выглядела рассчитано: прядь светлых волос падала на висок, взгляд скользил краем, чуть нахмурившись. Его поза сочетала непринужденность и скрытую готовность: как будто он наблюдает спектакль, который ему не нравится, но из которого невозможно выйти.       — Осторожнее, котенок, — протянул Блейз, привычным мягким бархатом в голосе. — А то я начну подозревать, что ты нарочно врезаешься в меня, чтобы привлечь внимание.       Джинни задержала взгляд — не отводя, не моргая, будто бросила вызов.       Секунда — и искра между ними вспыхнула. Непонятная — огненная одинаково способная стать поцелуем или проклятием.       — Если бы я хотела твое внимание, Забини, — сладко и почти по-кошачьи мурлыкнула она, — ты бы уже лежал на полу, не зная, что тебя поразило.       Слизеринец рассмеялся тихо, удовлетворенно, улыбка стала шире, взгляд — еще внимательнее.       — Ох, обещания с утра — моя слабость. Продолжай, я начинаю думать, что наши столкновения должны происходить чаще.       — Я тоже, — отозвалась она, слегка наклонив голову, изучая его взгляд как подозрительное зелье. — Только помни… некоторые существа лучше держать в террариуме. За стеклом. С предупреждающей табличкой.       — Кусаюсь? — уточнил он, смакуя каждую букву.       — Скорее, заразно самодоволен, — парировала Джинни. — И, по слухам, весьма навязчив.       Теодор тихо фыркнул — короткий, тихий смех, будто отмечая в дневнике наблюдений успех «эксперимента».       Драко опустил взгляд, уголки губ чуть дрогнули. Тело было почти неподвижным, но тонкий жест плеча выдавал внутреннее напряжение — вроде бы неприятие, но и интерес одновременно, как если бы это была старая знакомая перепалка, которую он уже видел сотни раз.       — Знаешь, котёнок, — Блейз приблизился еще чуть ближе, голос стал шелковистым и едва-ли не бархатным, — если тебе так уж хочется держать меня за стеклом, я могу предложить альтернативу. Комната без свидетелей. Ты — табличка. Я — демонстрационный материал.       Джинни улыбнулась игриво, держа взгляд, легкая, как ветер:       — Милый, если я захочу посмотреть на редкое существо, которое покрыто блеском собственного эго, я зайду в лавку магических тварей. Там хотя бы клетки запираются.       Искры — чётко, звонко — ударились между ними, как будто кто-то потряс волшебный жезл, вызывая магические разряды.       — Кажется, утро обещает быть насыщенным, — тихо пробормотал Нотт, слегка отступив, улыбка едва скользнула по его губам, полузаметная, будто для самого себя.       Джинни, уже опьяненная дуэлью слов с Забини, бросила ему воздушный поцелуй — резкий, дерзкий, будто заклинание, и, словно отбрасывая сцену позади, резко развернулась ра каблуках. Мантия описала широкую дугу, почти захлестнув Гермиону, которая невольно шагнула назад, пытаясь удержать на руках половину кабинета в виде свитков и учебников.       Рыжая, увлеченная собственным триумфом, не заметила, что ее разворот обрел разрушительную силу: локоть с легким, но точным толчком врезался в руку подруги — именно ту, что удерживала хрупкую стопку пергаментов.       Секунда — и хаос обрел форму.       Свитки, словно подхваченные порывом заколдованного сквозняка, взвились вверх, рассыпаясь, как стая потерявших курс бумажных пикси. Гермиона рефлекторно попыталась перехватить их — но движение оказалось лишь частью спектакля: пергаменты, обретя волю, описали грациозный, почти издевательский круг над ее головой и стремительно полетели вниз.       И — конечно. Куда же еще им было пасть?       С глухим, издевательским флоп-звуком свитки приземлились прямо у самых безупречно начищенных ботинок Драко Малфоя. Один лист даже возмутительно осмелился отскочить от носка его туфли, будто умоляя вернуть его хозяйке — но только воздух ответил ему пустотой.       — Мерлин… — выдохнула Гермиона почти беззвучно.       Это происходило с пугающей регулярностью: еще даже неделя не прошла, а сцена — падающие ее бумаги, Малфой и напряжение в груди — повторялась как странная закольцованная временная петля.       Шатенка дернулась вперед, словно намереваясь броситься спасать упавшие материалы, но остановилась — потому что движение уже происходило.       Малфой согнулся в талии медленно, как изящно запрограммированный механизм. Ни раздраженного вздоха, ни театрального закатывания глаз — но в его лице читалась легкая докука, направленная не на Гермиону, а на источник этого бедлама — Джинни Уизли. Он поднял свитки с такой аккуратностью, будто касался чего-то ценного или опасного.       И, не удостоив Гермиону даже взглядом, протянул их Джинни.       — Уизлетта, — произнес он лениво, будто слово само по себе было заклинанием. — Очевидно, расписание ночного патрулирования принадлежит тебе, как новой старосте, а не Грейнджер.       Голос — идеально ровный, никакой насмешки, но в каждом слоге ощущался подступный сигнал: контролируй хаос, который ты создаешь.       Джинни, все еще не до конца вышедшая из боевого режима флирта, поймала свитки быстрым движением, будто перехватывала снитч. Она вскинула подбородок, принимая их, и ее глаза вспыхнули — то ли возмущением, то ли азартом.       Гермиона же замерла, чувствуя себя временно стиранной из сцены: Малфой не заметил ее извиняющейся попытки и фактически передал ее собственные бумаги кому-то другому. Но прежде чем можно было сформировать реакцию, слизеринец уже шагнул мимо, как будто исполнял обязательный ритуал и завершил роль.       Он медленно направился к длинным столам и, не торопясь, занял место рядом с Пэнси. Оперся подбородком на кулак так небрежно, будто наблюдал не хаос, а прилично поставленную пьесу. Слизеринка же чуть склонила голову, уголок губ дрогнул — она явно оценила, насколько драматично, и насколько слизерински, все разворачивается.       Джинни, тем временем, окончательно пришла в себя: заметив, что руки подруги все еще сжимают часть ее вещей, она легко отобрала свитки, стянула сумку и — без церемоний — потащила девушку за собой. Шаги были быстрыми, уверенными; она вела, словно дирижер оркестра, приказывая ритм этой небольшой сцене.       Сев у первой парты, она усадила спутницу рядом, проверяя, чтобы все было под контролем: свитки уложены, заметки не помяты, сумка пристроена так, чтобы ничто больше не свалилось.       Гермиона на секунду застыла.       Невидимый взгляд обжег лопатки, заставил кожу на затылке слегка покалывать. Это была не паранойя — маги знают, когда на них смотрят, особенно если взгляд неравнодушен.       Она обернулась — почти против воли.       И увидела его.       Драко сидел рядом с Пэнси, наполовину скрытый тенью колонны, но свет падал так, что его серые, почти серебристые глаза казались светящимися. Он не усмехнулся, не ухмылялся — просто смотрел. Спокойно. Пристально. Как будто пытался прочитать что-то в ее лице — или вспомнить то, что она предпочла бы забыть.       Их взгляды столкнулись — и воздух будто дрогнул, вспыхнула бессловесная искра. Не вражда и не сочувствие — что-то между, острое и неукротимое, как тонкий пергамент, режущий кожу, но оставляющий тепло.       Сердце гриффиндорки сбилось с ритма, и в груди шевельнулось беспокойное, странное чувство — нежданное и совсем неуместное.       Он не отвел взгляда.       Она — да. Резко, как только поняла, что задержалась на нем слишком долго, будто ее внезапно вновь заняли свитки, а не это странное, тянущее напряжение. Пальцы судорожно сжали пергамент.       Но ощущение осталось.       Даже отвернувшись, Гермиона знала — он еще смотрит. Как будто короткое столкновение взглядов тронуло невидимую нить, которую никто из них не собирался признавать.       Слизеринец внешне уже беседовал с Пэнси, но воздух вокруг него все еще шевелился от того мгновения.       Шум вернулся, суета поглотила сцену — но то, что вспыхнуло в этот миг, оказалось куда труднее игнорировать, чем хотелось бы.