Недетские игры

Тишина в лагере «Лесной» сегодня после отбоя была неестественной, гнетущей. Она не несла успокоения, а лишь подчеркивала напряжение, витавшее в воздухе, как запах грозы перед ливнем. За плотными шторами окон комнаты, где спали младшие, светила луна, отбрасывая длинные, искаженные тени деревьев на стены спален. Но в комнате старших мальчиков царила не сонная тишина, а приглушенное, лихорадочное возбуждение. Воздух был густым от невысказанного страха и решимости, достигшей точки кипения. Витя, четырнадцатилетний паренек с острым, не по годам уставшим взглядом, сидел на краю кровати, туго зашнуровывая единственные крепкие ботинки, те, что выдали в лагере. Его пальцы дрожали, но движения были точными, выверенными годами выживания в детском доме. Рядом, на соседней койке, Лена, тринадцати лет, с тонким, словно натянутой струной, лицом, нервно заплетала и расплетала свою темную косу. Ее глаза, большие и темные, метались по комнате, ловя каждый шорох за дверью. Еще двое – Сергей, коренастый и молчаливый четырнадцатилетний парень, напоминавший молодого медведя, и Таня, самая младшая из заговорщиков, двенадцати лет, но с взглядом старше своих лет, – стояли у окна, приподняв уголок плотной шторы. Они всматривались в лунную дорожку, ведущую от корпуса к темной стене леса, за которой, как они верили, лежало спасение. Или гибель. Но уже не эта клетка. — Готовы? — прошептал Витя, поднимаясь. Голос его был хрипловатым, низким для его возраста, сдавленным комом в горле. Он не смотрел на других, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в тот август сорок первого, где горели вагоны, а он мечтал убежать на фронт. Лена кивнула, резко, отрывисто. Ее пальцы наконец замерли на косе. — Готова. Только бы они не проснулись... — Она кивнула в сторону спящих в других комнатах ребят, не посвященных в план. Маша, самая маленькая и все еще слабая после болезни, спала беспокойно, всхлипывая во сне. Лена отвернулась, сжав кулаки. Бежать без младших было предательством, но взять с собой – верной смертью. Они шли на риск, а не на самоубийство. Сергей мотнул головой, его широкое лицо в лунном свете казалось каменным. — Спят. Караульный у двери на кухню – дрыхнет, слышно, проверял. Патруль по периметру только что прошел. Через десять минут будет у дальнего угла склада. У нас самое время. — А если... если он? — прошептала Таня, ее голосок дрожал. Она имела в виду Штольмана. Майора. Тюремщика. Человека, который принес молоко в том страшном вагоне, но и приказал запереть двери. Человека, чья непонятная забота казалась им самой изощренной пыткой. — Если он, значит, он, — сквозь зубы процедил Витя. В его глазах вспыхнул знакомый, диковатый огонек, который Таня видела в бомбоубежищах Ленинграда у самых отчаянных. — Не дадимся живыми. Не обратно. Лучше пуля. — Он сунул руку под матрас и достал заточенный кусок тонкой арматуры, найденный неделю назад возле старой котельной. Предмет был тяжелым, холодным, смертоносным в его руке. Лена ахнула, отшатнувшись. — Вить! Ты с ума сошел! Это же... — Это оружие, — перебил ее Витя с ледяной простотой. — Как у нас в отряде было. На всякий случай. Если поймают, придется отбиваться. — Он сунул арматуру за пояс, под свитер. Выпуклость под тканью была зловещей. Сергей мрачно кивнул. Он тоже что-то сжимал в кармане – увесистый гаечный ключ, прихваченный из мастерской во время прогулки. — Пора. — Он подошел к окну. Оно было заперто на щеколду изнутри, но не наглухо. Калинин, прапорщик, отвечавший за быт, иногда проветривал. И забывал проверять. Сергей бесшумно отодвинул щеколду и приоткрыл створку. Холодный ночной воздух, пахнущий хвоей и прелой листвой, ворвался в комнату. Звук показался им оглушительным. Все замерли, прислушиваясь. Из соседней комнаты донесся лишь чей-то сонный вздох и всхлип. — По одному. Тихо. За углом корпуса, у кустов сирени. Ждать меня, — скомандовал Витя, уже не шепотом, а тихим, не терпящим возражений голосом командира. Он первым, ловко, как кошка, перемахнул через подоконник и растворился в темноте. За ним, стараясь дышать как можно тише, выскользнули Сергей, Таня и, наконец, Лена, прикрыв за собой окно, но не защелкнув щеколду. Надежда на возвращение? Или дверь для тех, кто остался? Они прижались к шершавой стене корпуса, слившись с глубокими тенями. Сердце Тани колотилось так громко, что ей казалось, его слышно на весь лагерь. Лена дрожала, но не от холода. Витя, присев на корточки, оглядел освещенную луной площадку перед корпусами. Пусто. Только длинные тени от фонарей у входа в столовую. Где-то далеко, за забором, тявкнула собака, и все вздрогнули. — Пошли. К забору у старой ели. Там провис, помните? — Витя тронул Сергея за локоть. Тот кивнул. Они заметили это место неделю назад, во время прогулки под усиленным конвоем. Участок сетки рабицы возле огромной, полузасохшей ели был почему-то не натянут на столб как следует, образовывая небольшой, но явный прогиб вниз. Возможно, земля просела после дождей. Возможно, халтура строителей. Для них это была лазейка в свободу. Или в пропасть. Они двинулись, не по дорожкам, а напрямик, через замерзающую траву, от тени к тени, от куста к кусту. Каждый шорох под ногами, каждый скрип ветки казался предательским грохотом. Таня споткнулась о корягу, едва не вскрикнув, но Лена вовремя схватила ее за руку, зажав рот ладонью. Глаза девочки в лунном свете были огромными от ужаса. Они стояли, не дыша, прислушиваясь. Тишина. Только ветер шелестел в верхушках сосен. — Дальше, — прошипел Витя. Он вел их вдоль забора, держась в его густой тени. Высокая сетка с колючей проволокой наверху казалась непреодолимой стеной тюрьмы. Их тюрьмы. «Рая», как насмешливо называл его Витя. Рая с патрулями, с вышкой у ворот, с караулом, меняющимся каждые четыре часа. Рая, где их кормили досыта, но не выпускали за пределы этого проклятого забора. Где взрослые говорили о мире, но глазами смотрели как на опасных зверей. Где будущее было страшнее прошлого, потому что прошлое хоть было своим, понятным. Там были немцы, голод, бомбы, но там были и свои, настоящие. А здесь... здесь все было чужим, фальшивым, враждебным. Даже доброта Штольмана казалась Витьке ловушкой, способом усыпить бдительность перед ударом в спину. Он помнил рассказы о НКВД, помнил допросы в том страшном вагоне. Чекисты не бывают добрыми. Не бывают. Они добрались до старой ели. Ее огромные, корявые ветви, покрытые клочьями серого лишайника, нависали над забором, создавая глубокий, почти непроницаемый для лунного света мрак. И вот он – прогиб. Участок сетки длиной в метр действительно провисал, отходя от столба сантиметров на двадцать, образуя треугольный карман почти у самой земли. Земля под ним была рыхлой, влажной. — Вот! — выдохнул Сергей, указывая пальцем. В его голосе прорвалось ликование. — Я первым! Проползу, разгребу землю, вылезу и помогу! Он уже присел на корточки, собираясь нырнуть под сетку, как из темноты за елью раздался спокойный, твердый голос, от которого кровь застыла в жилах у всех четверых: — Стойте. Ни шагу. Из глубокой тени ствола ели вышел Штольман. Он был без форменной фуражки, в темном свитере и брюках, но даже в полумраке его осанка, его манера держаться не оставляли сомнений – это он. Комендант. Тюремщик. Майор. В руке он держал длинный электрический фонарь, но не включал его. Его лицо было скрыто тенью, но чувствовалось, что он смотрит прямо на них. — Назад. В корпус. Тихо. Сейчас же. — Голос был ровным, без крика, но с такой неоспоримой властью, что Лена непроизвольно сделала шаг назад. Таня вцепилась ей в руку, замирая. Витя замер на мгновение, словно окаменев. Потом его тело сжалось, как пружина. Страх сменился бешеной, слепой яростью. Его рука рванулась к поясу. — Нет! — выкрикнул он, дико и громко, нарушая ночную тишину. — Не обратно! Не в клетку! — Он выхватил заточенную арматуру, держа ее перед собой как копье. Его глаза в темноте горели безумием отчаяния. — Прочь с дороги, фашист! Тюремщик! Убийца! Он бросился на Якова, не разбирая пути, с диким воплем, в котором смешались ненависть и ужас. Арматура свистнула в воздухе, целясь в живот. Яков отреагировал молниеносно. Он не стал доставать оружия – пистолет был на поясе, но даже мысль применить его против детей была для него немыслима. Он резко отпрыгнул в сторону, уходя от удара. Арматура пронеслась в сантиметре от его бока. Одновременно он бросил фонарь – тот грохнулся на землю, стекло звонко разбилось, и свет погас, погрузив все в почти полную темноту. Этого Витька не ожидал. Он оступился, потеряв равновесие на рыхлой земле. Яков воспользовался моментом. Он не бил, не ломал. Он бросился вперед, схватив Витю в захват сзади, стараясь обездвижить, вырвать оружие. Но Витя, сильный для своего возраста, остервенело вырывался, брыкаясь, царапаясь, пытаясь ударить локтем или головой. Он выл, как загнанный зверь: — Отпусти! Фашист проклятый! Гадина! Вы всех убьете! Как наших родителей! Как в Ленинграде! Убьете! Отпусти! Сергей, увидев, что Витю схватили, забыл про страх. С ревом «Отдай Витьку!» он бросился на Якова с гаечным ключом, замахиваясь. Лена, заливаясь слезами, но тоже охваченная истерикой отчаяния, стала бить Якова кулачками по спине, по рукам, пытаясь оттащить: — Пусти его! Пусти! Не трогай! Мы не хотим тут! Мы домой хотим! В свой сорок первый! Пусти! Яков оказался в центре маленького вихря ярости и страха. Удержать Витю, уворачиваться от ударов Сергея, не сбить с ног Лену – все это требовало нечеловеческой ловкости и силы. Он чувствовал, как ногти Лены впиваются ему в руку, как тяжелый ключ Сергея свистит у самого виска. Он не мог причинить им вреда, но и удержать становилось все труднее. Витя, извиваясь, почти вырвался, его рука с арматурой снова занеслась. Штольман заломил подростку руку. — Стой! Все! Стоять! Немедленно! Голос, резкий, звенящий от напряжения и власти, прорезал ночь, как нож. Из темноты, со стороны корпусов, выбежала Аня. Она была в своем скромном платье, накинутом на ночную рубашку, босиком. Ее лицо в лунном свете было бледным как полотно, но глаза горели холодным, невероятным гневом. Она встала между дерущимися и остальными детьми, ее фигура, обычно такая хрупкая, казалась вдруг монолитной, незыблемой. Ее появление ошеломило всех на мгновение. Даже Витя замер в захвате Якова. Сергей опустил ключ. Лена перестала бить, всхлипывая. — Что вы делаете?! — Аня не кричала, но ее шепот был громче крика. Он резал по нервам. Она смотрела на них, на Витино оружие, на перекошенные от страха и злобы лица. — Вы с ума сошли? Витька, что это?! Нож?! Ты хочешь убить?! Убить человека, который... который... — Она не договорила, сжав губы. Ее взгляд упал на Якова. Он стоял, тяжело дыша, все еще удерживая Витю, но уже не так крепко. На его свитере была дыра от арматуры, на щеке – царапина от ногтей Лены. В его глазах читалась не столько злость, сколько глубокая усталость и что-то еще... отчаяние? Аня не поняла. — Он фашист! Тюремщик! — выплюнул Витя, пытаясь вырваться. — Он нас держит здесь! Как зверей в клетке! Мы не пленные! Мы домой хотим! В сорок первый! На фронт! К своим! — В сорок первый?! — Голос Ани задрожал, но не от страха, а от невероятной боли и гнева. — На фронт?! Ты помнишь, Витька, что было в сорок первом?! Помнишь Витебский вокзал?! Помнишь бомбежку?! Помнишь, как горел наш вагон?! Помнишь, как Маша умирала?! И ты хочешь ТУДА?! Ты хочешь, чтобы нас снова разбомбили?! Или чтобы тебя, ребенка, взяли в плен фашисты?! Ты помнишь рассказы?! — Она подошла к Вите вплотную, не боясь арматуры, которую он все еще сжимал. Ее лицо было в сантиметрах от его. — Ты хочешь этого?! Ответь! Витя смотрел на нее, его ярость таяла под напором ее слов, под страшными картинами, которые они вызвали. Его губы дрожали, глаза наполнились слезами недетской муки. — Нет... но... но здесь... здесь не наше... здесь страшно... здесь все чужое... они нас... они в конце концов убьют... или сдадут... как тогда... — Он зарыдал, глухо, сдавленно, роняя арматуру. Она со звоном упала на землю. Его тело обмякло в руках Якова. Аня обернулась к Сергею и Лене, к перепуганной Тане, прижавшейся к стволу ели. — И вы?! Вы тоже хотите обратно в ад?! Хотите снова голодать?! Бежать?! Видеть смерть каждый день?! — Ее голос сорвался. — Мы выжили! Чудом! Живые! Назад дороги нет! И нас... нас пытаются спасти! Да, по-своему! Да, как умеют! Да, за забором! Но дают еду! Лекарства! Кровать! Шанс! А вы... вы хотите все это выбросить?! Зачем?! Из-за страха перед завтрашним днем?! Но разве в сорок первом завтрашний день был лучше?! — Она оглядела их всех, ее грудь высоко поднималась от гнева и горя. — Вы предали себя. Предали тех, кто погиб, дав вам шанс выжить. Предали Машу, которая еще больна. Предали меня. И Якова Платоновича. — Она кивнула в сторону Штольмана, который молча стоял, отпустив Витю, но готовый снова схватить его, если что. — Он рисковал... рискует... чтобы мы были здесь. В тепле. В безопасности. А вы... вы играете в игры со смертью! Ее слова, обжигающие и беспощадные, повисли в холодном ночном воздухе. Никто не смотрел ей в глаза. Сергей опустил голову, пряча ключ за спину. Лена всхлипывала, утирая лицо рукавом. Таня тихо плакала. Витя стоял, сгорбившись, безвольно опустив руки, глядя в землю. Истерика прошла, оставив после себя пустоту и стыд. — Отведите их. — Голос Якова прозвучал неожиданно громко и жестко, как удар хлыста. Он не смотрел на Аню, его взгляд был прикован к темным силуэтам патруля, которые, наконец, насторожившись от шума, приближались к месту происшествия, щелкая затворами автоматов. Его лицо в лунном свете было искажено не гневом, а паникой. Глубокой, животной паникой, которую Аня видела впервые. — Сейчас же. В корпус. В их комнату. Заприте. Ни шагу наружу. Понятно? Аня кивнула, мгновенно поняв серьезность ситуации. Она увидела страх в его глазах – страх не за себя, а за них, за весь хрупкий, едва налаженный порядок. — Пошли. Все. Тихо. Быстро. — Ее голос снова стал командным, безапелляционным. Она схватила за шкирку Витю. — Идем, Витька. Идем, Лена. Таня, Сергей, за мной. Ни звука. Дети, сломленные, подавленные стыдом и страхом перед ее гневом и тем, что увидели в глазах Штольмана, послушно поплелись за ней, опустив головы. Сергей бросил гаечный ключ под куст. Аня вела их, не оглядываясь, спиной прямая, но внутри все сжималось от ужаса за последствия. Яков не смотрел им вслед. Он действовал с лихорадочной быстротой. Поднял брошенный Витькой кусок арматуры, ощущая его смертоносную остроту. Он сунул его глубоко под корни ели, засыпал землей и прошлогодней хвоей. Поднял разбитый фонарь, вытащил батарейки, корпус зашвырнул далеко в кусты. Осмотрел место схватки – рытвины, содранную траву. Стал ногами разравнивать землю, стирая следы. Его движения были резкими, экономичными, отработанными годами службы. Но в них не было профессионализма, только слепая паника. — Калинин! — Он негромко, но властно окликнул подбегающего прапорщика, который первым примчался с патрулем. Калинин, верный, преданный Калинин, смотрел на него широко раскрытыми глазами, озирая место действия, замерших солдат с автоматами. — Товарищ майор? Что случилось? Мы слышали крики... драку? — Ничего не случилось, — отрезал Яков. Голос его был низким, хриплым, но не терпящим возражений. Он подошел к Калинину вплотную, глядя ему прямо в глаза. — Ты ничего не слышал. Ничего не видел. Понял? Абсолютно ничего. Это был... кабан. Забрел к забору, напугал кого-то. Разбил фонарь. Ушел в лес. Все. Калинин замешкался на секунду. Он видел растерзанную землю, видел царапину на щеке майора, видел его дикие глаза. Но он был солдатом. Преданным именно Штольману, а не системе. — Так точно, товарищ майор. Кабан. — Он четко вытянулся. — Ничего не было. — Он обернулся к солдатам: — Расслабиться! Ложная тревога. Зверь в лесу. Идем по маршруту. Быстро! Солдаты, смущенные, но повинуясь приказу, строем зашагали прочь, пряча недоуменные взгляды. Калинин остался. — Товарищ майор... дети? — Он кивнул в сторону корпуса. — Спят. Никто не выходил. Никто не видел. — Яков схватил Калинина за рукав шинели. Его пальцы впились в ткань. — Запомни, Артем. Ни слова. Никому. Особенно если спросит Семенов. Или его люди. Ни звука. Это приказ. От этого... от этого зависит все. Их жизни. Понял? В глазах Калинина мелькнуло понимание. И страх. Он знал о подполковнике Семенове, о его ненависти к Штольману и ко всей этой «аномалии». — Понял, товарищ майор. Молчок. — Он вытянулся еще раз. — Разрешите осмотреть периметр? Проверить забор... на случай кабана. — Иди. Тщательно. Особенно здесь. — Яков кивнул на место, где был прогиб сетки. — Чтобы нигде... ни малейшего следа. Калинин кивнул и быстро зашагал вдоль забора, включив свой фонарик, но направляя луч в землю. Яков остался один. Он прислонился спиной к холодному, шершавому стволу старой ели, закрыл глаза. Дрожь, которую он сдерживал все это время, прокатилась по его телу волной. Он чувствовал, как стучит сердце, как ноет царапина на щеке, как болят мышцы после схватки с отчаянными детьми. Но это была ерунда. Главная боль была внутри. Глухая, давящая паника. Они пытались бежать. Они назвали его фашистом. Тюремщиком. И они были правы, с их точки зрения. Он держал их за забором. Как зверей. Даже если из лучших побуждений. Он открыл глаза, глядя на темный силуэт корпуса, где Аня сейчас успокаивала бунтовщиков. Одно слово Семенову. Один намек. Один доклад о попытке побега, о нападении на офицера КГБ с импровизированным оружием... И все. Проект «Дача» будет немедленно закрыт. Аню и Ивана Степановича – в психушку или тюрьму. Детей – по спецдетдомам, под чужими именами, навсегда отрезав от прошлого и друг от друга. Стереть. Как неудобную ошибку системы. Семенов только и ждет повода. И этот повод они, эти безумные, отчаявшиеся дети, едва не вручили ему на блюдечке. Его сжатые кулаки задрожали. Не от злости на детей. От бессилия. От страха перед системой, частью которой он сам был. От осознания хрупкости всего, что он пытался построить здесь, в «Лесном». Клетка треснула. И трещина эта могла стать пропастью для всех них. Он оттолкнулся от дерева, сделал глубокий вдох ледяного воздуха. Панику нужно было давить. Сейчас. Нужно было убедиться, что следы уничтожены. Нужно было идти в корпус. Говорить с Аней. С детьми. Искать слова. Какие? Он не знал. Он знал только одно: они не должны больше пытаться бежать. Ради их же жизней. Ради того самого будущего, которого они так боялись. Он поправил свитер, стряхнул с колен прилипшую землю и пошел вдоль забора, к тому месту, где Калинин тщательно «маскировал» следы несостоявшегося побега. Его тень, длинная и черная, тянулась за ним по лунной дорожке, как немой свидетель его ярости, его отчаяния и его страха.