Правда, как она есть

Холодный, прозрачный воздух середины сентября висел над лагерем «Лесной». Желтые, зеленые, красные листья, яркие, как выгоревшие на солнце знамена, цеплялись за ветви берез и кленов, готовящиеся сорваться позже, при похолодании и сильных порывах ветра. Тишина была хрупкой, нарушаемой лишь далеким криком чайки над озером и привычным теперь скрипом качелей на пустой площадке. После ночного инцидента с побегом напряжение не спадало, а застыло, как иней на траве. Его ощущал каждый – и дети, робко выглядывающие из корпуса, и солдаты на вышках, и персонал, старающийся вести себя как можно естественнее, но неловко улыбающийся. Вести о побеге все-таки просочились. Яков Штольман стоял у окна своего кабинета в штабном корпусе, глядя на пустынную аллею. Дети были на занятиях. Его лицо, обычно замкнутое и профессионально-бесстрастное, выдавало глубокую усталость. Синяк на скуле и еще один, на виске, полученный в ночной потасовке с Витей, уже посинел, напоминая о той ярости и отчаянии, что кипели в глазах мальчишки. На столе лежал рапорт начальника охраны, переданный утром. Сухой, точный, как прицельный выстрел, документ, обвиняющий его, Штольмана, в «попустительстве», «неадекватной мягкости» и «создании условий, приведших к попытке группового побега несовершеннолетних с применением насилия». Каждое слово было гвоздем в крышку гроба его карьеры и, возможно, всего проекта «Дача». Москва пока молчала. Это молчание было страшнее любой отповеди. Он знал, что Семенов не успокоится, что его люди, их донос – лишь первый залп. Нужно было действовать. Промедление было смерти подобно. Идея, которая зрела у него и Ани последние дни, после проваленного урока в день знаний, после истерики из-за отсутствия Сталина, после ночного кошмара у ели, теперь казалась единственно возможной, хоть и чудовищно рискованной. Правда. Вся правда. Снова. Но иначе. Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Войдите. Дверь открылась, пропуская Аню. Она вошла, осторожно прикрыв дверь за собой. На ней была простая теплая кофта поверх платья, выданного из вещевого склада, и шерстяной платок. Она выглядела спокойнее, чем вчера, но глубокая тень под глазами и напряженный взгляд выдавали пережитое потрясение. В ее руках был листок бумаги. — Яков Платонович, — поздоровалась она тихо. Просто констатация факта его присутствия? — Я поговорила со старшими. С теми, кто… кто участвовал. И с некоторыми другими. Кто может понять. Витя, Лена, Сергей, Таня… Петя просился. Он не участвовал, но… он все подслушивал за старшими. И он очень хочет знать. И Володя, и Галя… человек пятнадцать. Больше пока не рискнула. Остальные… им еще рано. Яков с готовностью кивнул, жестом приглашая ее сесть в единственное свободное кресло. Сам остался стоять у окна, спиной к свету. — Спасибо, Аня. Пятнадцать… это уже сила. Как они? Виктор особенно? Аня вздохнула, устроившись на краешке кресла. — Виктор… он как будто сгорел изнутри. Стыд, злость, бессилие. Не разговаривает ни с кем почти. Лена плачет. Сергей и Таня огрызаются, но это защита. Петя… Петя просто смотрит большими глазами и спрашивает: «Почему дядя Яша злой был?» Он не понимает, почему вы их остановили. Им всем… им всем нужно объяснение. Не оправдание, а понимание. Почему нельзя было уйти? Почему здесь? Что происходит? Они запутались окончательно. Ложь не сработает, они почувствуют фальшь. А позавчерашняя история с забором… — Она замолчала, сжимая руки на коленях. — Позавчерашняя история с забором показала им границы их мира, — жестко закончил мысль Яков. — И мое место в охране этих границ. Я — их тюремщик. Так они видят. Так оно и есть, по сути. — Не только, — возразила Аня, подняв на него глаза. В них мелькнуло что-то сложное, не только осуждение. — Вы же ранее остановили Петю. Объяснили ему. Пообещали. Он вам поверил. Другие… они видели, как вы не били их, как пытались просто остановить. Как уничтожали следы… для них. Это… это что-то значит. Для них. И для меня. Последние слова она произнесла почти шепотом, опустив взгляд. Яков почувствовал неожиданный прилив тепла, смешанного с горечью. — Это значит, что я пытаюсь балансировать на лезвии ножа между вашим спасением и требованиями системы, которая вас же и уничтожит при первой возможности, — сказал он с горечью. — Люди Семенова уже написали донос. Он требует моей головы и разгона лагеря. Лицо Ани побелело. — Что… что будет? — Пока ничего. Москва молчит. Но это ненадолго. Пока у нас есть время. До визита проверяющих. Маленькое окно. Мы должны использовать его. Чтобы дать им хоть какую-то опору. Правду. Всю. Как есть. Без прикрас, без смягчений. Они достаточно сильны, чтобы ее вынести. Сильнее, чем мы думаем. Они пережили начало войны, бомбежку, голод, прыжок во времени и чекистскую изоляцию. Они выдержат и это. — А если не выдержат? — голос Ани дрогнул. — Если это сломает их окончательно? Как тогда, когда не нашли портрет товарища Сталина? — Мы будем рядом, — твердо сказал Яков. — Вы, я, Наталья Павловна, Ковригин, няни. Мы поможем. Но ложь, недомолвки – это как гангрена. Она разъедает изнутри. Она порождает страх, недоверие, побеги. Правда… правда может ранить, но она очищает. Дает почву под ногами. Пусть шаткую, но реальную. Они имеют право знать, где находятся и почему. И что назад дороги нет. Он подошел к столу, взял листок, который принесла Аня. Это был список имен. — Пятнадцать человек… — он пробежал глазами. — Хорошо. Собираем их в актовом зале после обеда. В три часа. Там есть тот… новый телевизор. — Телевизор? — Аня произнесла слово неуверенно, как заклинание. — Да. Телевизор. Он нам понадобится. Не как чудо, а как доказательство. Окно в этот мир. — А что вы им покажете? — спросила Аня, вставая. — Там же… там может быть что угодно. Что-то страшное, непонятное… — Я включу программу «Время». Вечерние новости. Они будут об… обычной жизни. О мире. О том, что война давно кончилась. Это и будет главным доказательством. — Они могут не поверить глазам. Сочтут колдовством, фашистской пропагандой… — Тогда мы будем объяснять. Снова и снова. Пока не поймут. Или пока не смирятся. — Яков взглянул на часы. — Идите, Аня. Подготовьте их. Скажите… скажите, что мы поговорим о самом важном. О том, почему они здесь. И что я скажу правду. Всю. Аня замерла у двери, ее рука сжала ручку. — Я скажу первая, — произнесла она неожиданно твердо. — О вчерашнем. О побеге. О нашей… общей ошибке. О страхе. О том, что мы предали не погибших… а самих себя. И их доверие. — Она кивнула в сторону корпусов. — Они должны услышать это от меня. Потом… потом ваша очередь, Яков Платонович. Он увидел в ее глазах решимость и боль. И огромную ответственность. — Хорошо, — согласился он. — Сначала вы. Потом я. Потом… окно в мир. * * * Актовый зал лагеря «Лесной» был просторным, но неуютным. Длинные ряды сидений из дермантина, смотрели на небольшую сцену с занавесом из дешевой ткани. На сцене стоял стол, накрытый красной скатертью, и два стула. И еще один предмет, вызывавший у детей суеверный страх и жгучее любопытство – большой, тяжелый ящик с выпуклым темным стеклом на подставке с колесиками. Телевизор «Рубин-714». Рядом с ним на отдельном столике стоял видеомагнитофон «Электроника ВМ-12» – но его присутствие пока оставалось тайной для всех, кроме Якова и электрика, который возился с проводами. К трем часам в зал робко вошли пятнадцать детей. Старшие – Виктор, Лена, Сергей, Таня – шли с опущенными головами, их лица были закрытыми, настороженными. За ними – Володя, Галя, еще несколько ребят лет двенадцати-тринадцати, и Петя, самый младший, крепко державшийся за руку Гали. Они уселись на первые ряды, сбившись в кучку, как стайка испуганных птиц. Сзади, у стен, встали няни – Мария Ивановна и Валентина Петровна, Наталья Павловна, доктор Ковригин. Их лица выражали тревогу и готовность вмешаться. У входа, в тени, замерли двое солдат внутренних войск по приказу Семенова – «наблюдать». Сам подполковник отсутствовал, но его незримое давление витало в воздухе. На сцену вышла Аня. Она была бледна, но держалась прямо. На ней было то же скромное платье и кофта. Она обвела взглядом маленькую группу, и ее глаза встретились с Витей. Он отвел взгляд, стиснув зубы. — Здравствуйте, — начала Аня тихо, но так, чтобы было слышно в наступившей гробовой тишине. — Спасибо, что пришли. Я знаю, как вам тяжело. Как страшно. Как непонятно все, что происходит. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Дети не шевелились, затаив дыхание. — Вчера… вчера случилось ужасное. Четверо из вас – Виктор, Елена, Сергей, Татьяна – попытались уйти. Убежать отсюда. Вы хотели… вы хотели вернуться. Туда, где, как вам кажется, ваше место. На фронт. К своим. В сорок первый год. — Голос Ани дрогнул, но она продолжила. — Я понимаю этот порыв. Каждую ночь мне снится наш дом в Гатчине, мама, папа… потом наш интернат в Ленинграде, моя погибшая подруга Лида… звук сирен, взрывы. Я чувствую тот голод, тот страх. Я тоже хочу вернуться. Очень хочу. Кажется, что там… хоть и война, хоть и смерть, но там все ясно. Там свои. Там Родина. На глазах у Лены и Тани выступили слезы. Витя сжал кулаки. Петя прижался к Гале. — Но побег… это была ошибка, ребята. Большая и страшная ошибка. — Аня говорила теперь четче, с горькой убежденностью. — Не потому, что вас поймали. А потому, что вы предали самое главное. Вы предали память тех, кто погиб, спасая вас тогда, в сорок первом. Машиниста, который вез наш поезд навстречу бомбам. Солдат, которые гибли на подступах к Ленинграду, чтобы враг не вошел в город сразу и вы успели эвакуироваться. Ваших погибших родителей, которые отдавали вам последний кусок… — Ее голос сорвался. Она с трудом сглотнула комок в горле. — Они отдавали свои жизни, свои последние силы, чтобы вы жили. Чтобы у вас было будущее. А вы… вы хотели броситься обратно в тот ад. Обменять этот шанс, купленный их кровью, на… на гибель в первом же бою или от голода в осажденном городе? Разве это не предательство? — Мы хотели воевать! За Родину! Как все! — вырвалось у Вити, его голос был хриплым от сдерживаемых рыданий. — Здесь мы… мы как в клетке! Как пленные! А там… там наши! — Там уже нет нашей Родины, Виктор! — резко, почти крикнула Аня, и в ее голосе прозвучала вся накопленная боль и ярость. — Там война! Там смерть! Там блокада, которая убьет миллион людей! Там голод! Там немцы, которые бомбят детей! Разве вы забыли? Разве вы забыли ад на Витебском вокзале? Взрыв, когда мы ехали? Пожар? Крик Маши? Запах гари и крови? Вы хотите обратно в ЭТО? Ее слова, как удары хлыста, обрушились на детей. Лена разрыдалась открыто. Сергей и Таня съежились. Витя, бледный, сжал кулаки так, но не смог выдержать взгляда Ани. — Здесь… здесь тоже клетка, — прошептала Таня. — Забор, солдаты… Они нас не выпустят. Никогда. — Забор есть, — признала Аня, смягчая голос. — Солдаты есть. Но здесь вас кормят. Лечат. Учат. Здесь Маша жива, потому что ей дали лекарства, которых не было в сорок первом. Здесь Иван Степанович не мучается от боли в культе, потому что ему помог доктор. Здесь вы не мерзнете в подвале под бомбежками. Да, это не свобода. Это… это передышка. Шанс. Возможность выжить и… и понять. Понять, что случилось. Куда мы попали. И почему назад пути нет... Нет его, этого пути. Хотите верьте, хотите нет. Она обвела взглядом их потрясенные лица. — Я виновата перед вами. Я не смогла объяснить. Не смогла защитить от этого ужаса непонимания. Я сама не понимала до конца. Я боялась. Но прятаться от правды больше нельзя. Она все равно найдет. Как нашла вчера ночью. Поэтому сейчас… сейчас вам расскажет и покажет Яков Платонович. Он скажет правду. Всю. Какую знает. Возможно, она будет страшной. Непонятной. Возможно, вы не захотите верить. Но выслушайте его. Пожалуйста. Ради тех, кто дал вам шанс выжить. Ради себя самих. Ради будущего, которого у вас не было тогда, в сорок первом. Она отступила на шаг, уступая место у стола. Ее роль была сыграна. Она сняла с детей часть вины за побег, переведя стрелки на общую трагедию и непонимание, и подготовила их к удару главной правды. Теперь все зависело от Штольмана. Яков Платонович поднялся на сцену. Его фигура в темном свитере и брюках казалась особенно массивной и чужой на фоне хрупкой Ани. Синяк на виске и скуле придавал его лицу суровое, почти жестокое выражение. Дети съежились еще больше. Штольман подошел к столу, но не сел. Встал так, чтобы видеть их всех. — Спасибо, Аня, — сказал он просто. Его голос, обычно ровный и командный, звучал устало, но без привычной чекистской скованности. — Вы сказали главное. Про шанс. Про память. Про невозможность вернуться. Теперь моя очередь. Он обвел взглядом пятнадцать пар глаз, полных страха, ненависти, отчаяния и тлеющей искры надежды на разгадку. — Я скажу вам то, что говорил уже Ане и Ивану Степановичу. То, что пытались объяснить на уроках. Но теперь я скажу это прямо, без обиняков. И покажу. Потому что слова… слова иногда недостаточно. Особенно когда речь идет о вещах, в которые невозможно поверить. Он сделал глубокий вдох. — Как вы уже знаете, вы не в сорок первом году. Вы не в Ленинградской области. Вы не в Советском Союзе 40-х … каким вы его знали. Тишина в зале стала абсолютной. Даже няни перестали дышать. — Сегодня восемнадцатое сентября. Но не тысяча девятьсот сорок первого года. Сегодня тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Он произнес цифры четко, раздельно, как приговор. Эффект был мгновенным. Как удар током. Дети вскочили со стульев. Послышались возгласы: «Не может быть!», «Опять врете!», «Как?!». — Врете! — закричал Витя, шагнув вперед. Его лицо исказила ярость. — Это провокация! Фашистская ложь! Сорок первый! Сейчас сорок первый! — Нет, Виктор, — спокойно, но с неумолимой твердостью сказал Яков. — Не сорок первый. Прошло сорок пять лет. Сорок пять лет с того дня, когда ваш поезд попал под бомбежку под Ленинградом. — Но… но как? — прошептала Лена, в ужасе глядя на него. — Мы же… мы же только вчера… в вагоне… голодные… — Я не знаю, как, — честно ответил Яков. — Никто не знает. Это чудо. Или страшная аномалия. Но факт остается фактом. Поезд, в котором вы ехали, был уничтожен девятнадцатого августа сорок первого года. Все, кто был в нем, числятся погибшими. Вы… вы перенеслись сквозь время. Из огня и ада сорок первого года — сюда. В восемьдесят шестой. — Погибли? — ахнула Галя. — Но мы же живы! — Да. Чудом. Непостижимым образом. Но назад… назад пути нет. Тот мир, та война – они остались там. В прошлом. — Яков посмотрел на Петино перекошенное от ужаса лицо. — Война закончилась, Петя. Давно. Наша Победа. Девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Берлин взят. Знамя Победы над Рейхстагом. Германия капитулировала. — Победа? — слово сорвалось с губ сразу нескольких детей. В нем было недоверие, надежда, шок. — Мы… мы победили? — Да, — сказал Яков, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, горькая гордость. — Ценой невероятных жертв. Миллионов жизней. Но победили. Ленинград выстоял. Блокада была прорвана в сорок третьем, снята полностью в сорок четвертом. Город выжил. Страна выжила. И вот… — он махнул рукой вокруг, — …вот что стало потом. Мир. Мир, который длится уже больше сорока лет. — Мир… — Лена произнесла это слово, как незнакомое заклинание. — Но забор… солдаты… почему мы здесь? В клетке? Если мир? Яков вздохнул. Самый трудный вопрос. — Потому что ваше появление… оно необъяснимо. Оно страшно для тех, кто управляет этой страной сейчас. Они боятся паники, непонимания, вопросов. Они видят в вас угрозу. Аномалию. Они хотели спрятать вас, как опасную тайну. Изучить. А потом… — Он не стал договаривать. Но дети поняли. В их глазах мелькнул знакомый ужас – ужас перед системой, перед НКВД, который был для них таким же реальным врагом, как фашисты. — Поэтому этот лагерь. Забор. Охрана. Ложь про «детей ликвидаторов аварии». Все это… чтобы скрыть правду о вас. От мира. И… и чтобы защитить вас от мира, который может не понять, испугаться. — Он искал слова, балансируя между правдой о бесчеловечности системы и необходимостью дать хоть какую-то надежду. — Я здесь для того, чтобы попытаться найти иной путь. Чтобы вы не просто выжили здесь как секретные узники, а… а смогли когда-нибудь жить в этом новом мире. Понять его. Стать его частью. Но для этого… для этого нужно сначала этот мир УВИДЕТЬ. Узнать его. Хотя бы немного. Он повернулся к телевизору. Все взгляды устремились к черному ящику. — Вы спрашивали: как доказать? Слова… слова могут врать. Газеты… их можно подделать. Учебники… написать что угодно. Но вот это… — он положил руку на корпус телевизора, — …это окно. Окно в сегодняшний день. В реальный тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Я покажу вам, что происходит в мире прямо сейчас. В Ленинграде. В Москве. В других странах. Вы увидите мир, в котором нет войны. Увидите людей, которые живут, работают, учатся, смеются. Увидите то, чего не было в сорок первом. И, надеюсь… надеюсь, вы поверите своим глазам. Он взял пульт. Дети замерли, завороженные. Аня стояла рядом, ее лицо было напряженным, она готова была броситься к ним, если что-то пойдет не так. Яков нажал кнопку. Телевизор ожил. Сначала – шипение, мелькание черно-белых точек, полос. Потом изображение резко встало. Яркая, неестественно четкая картинка. Звук – громкий, отчетливый голос диктора, зазвучавший в тишине зала, как взрыв. «…продолжаем наш репортаж. Прямо сейчас в Ленинграде, на Невском проспекте, проходит традиционный осенний праздник урожая…» На экране – широкая, залитая солнцем улица. Незнакомый, но узнаваемый по силуэтам Исаакия и Адмиралтейства Невский проспект. Но какой! Не затемненный, не изрытый щелями, не заваленный мешками с песком. Он сиял чистотой. По нему текли потоки людей. Не суровых, часто в форме, хмурых, а… обычных людей. Мужчины в куртках и пальто, женщины – многие в ярких платьях, плащах, даже в брюках! У некоторых на головах – не платки, а странные, объемные прически. Дети – упитанные, румяные, в разноцветных курточках и шапках – бегали, смеялись, держали за руки родителей. По проезжей части медленно двигались не полуторки и танки, а… блестящие, обтекаемые, разноцветные автомобили! Их было много. Очень много. Совсем не похожих на знакомые детям «эмки» и грузовики ЗИС. — Машины… — прошептал кто-то сзади. — Сколько машин… На тротуарах стояли лотки. Горы фруктов – яблоки, груши, виноград, апельсины! Огромные кочаны капусты, морковь, свекла. Люди покупали, смеялись, разговаривали. Никакой очереди, никакой давки. Изобилие. Мирное, спокойное изобилие. Совершенно немыслимое для детей, помнивших только карточки, очереди за хлебом и пустые прилавки предблокадного города. «…колхозники Ленинградской области привезли свою продукцию, чтобы показать достижения…» — вещал диктор. Камера показала женщин в ярких платках, улыбающихся, держащих огромные тыквы и связки лука. Мужчины в чистых рубахах стояли рядом с тракторами – огромными, мощными, блестящими машинами, которые казались пришельцами из фантастического будущего. — Трактора… — ахнул Сергей. — Какие здоровые! Как танки! — Апельсины… — прошептала Таня, не отрывая глаз от экрана. — Их… их просто так продают? Как картошку? — Смотрите! — вскрикнул Петя, тыча пальцем. — Там тетя в юбке до колен! И каблуки! Как у… как у той злющей тети, что к дяде Яше приезжала! Анна поджала губы. Действительно, на экране мелькнула молодая женщина в короткой юбке, высоких сапогах и с огромной прической. Дети смотрели на нее, как на инопланетянку. Картинка сменилась. Теперь показывали Москву. Красная площадь. Знакомая брусчатка, Спасская башня, купола Василия Блаженного. Но по площади шли не колонны солдат, а… туристы! Группы людей в разноцветной одежде, с фотоаппаратами (огромными, по меркам детей, ящиками), щелкали затворами. Многие явно были иностранцами – негры, азиаты, европейцы в немыслимых шляпах и куртках. Они улыбались, жестикулировали, глазели по сторонам. Никакой вражды. Никакого страха. Мир. — Иностранцы? — с ужасом прошептал Витя. — В Москве? На Красной площади? Они что, сдались? Капитулировали? — Нет, Виктор, — сказал Яков, глядя на экран. — Мир. Просто мир. Страны разные, но они не воюют. Общаются. Ездят друг к другу в гости. Как соседи. — Но… но как же… враги? — не понимал Витя. Его мир рушился на глазах. «…а теперь о визите Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Горбачева М.С. в Великобританию…» — продолжил диктор. На экране появился немолодой, лысеющий человек в очках и строгом костюме. Он стоял на трибуне, что-то говорил, жестикулировал. Рядом с ним – пожилая женщина в короне и роскошном платье – королева! Аплодировали люди в костюмах и вечерних платьях. Никакой ненависти. Дипломатия. Переговоры. — Кто это все-таки? — спросила Лена, указывая на Горбачева. — Где Сталин? Жданов? Молотов? — Михаил Сергеевич Горбачев, — ответил Яков. — Генеральный секретарь. Руководитель страны. Иосиф Виссарионович Сталин… Сталин умер в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. Это новое потрясение обрушилось на детей, уже оглушенных увиденным. — Умер? — ахнули несколько голосов. — Но… как? Когда? Отчего? — От болезни. Прошло много лет, ребята. Сменялись руководители. Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко… теперь Горбачев. — Яков понимал, что этот поток имен и дат – просто шум для них сейчас. Главное – факт: Сталина нет. Мир изменился. Новости продолжались. Репортаж о каком-то заводе: огромные цеха, заполненные незнакомыми станками с мигающими лампочками. Рабочие в чистой спецодежде, не похожей на замасленные робы сороковых. Потом – сюжет о космонавтах: люди в белых скафандрах на фоне звездного неба, огромная космическая станция с солнечными батареями, плывущая в черной бездне. Земля – голубой шар в иллюминаторе. — Космос? — прошептал Володя, не веря своим глазам. — Люди… в космосе? Как Гагарин... вы нам про него рассказывали? Не соврали, выходит? — Да, — сказал Яков. — И не только. Люди летают в космос постоянно. Живут там месяцами. Исследуют Луну, другие планеты автоматическими станциями. Затем – футбольный матч. Огромный стадион, ревущая толпа. Игроки в яркой форме носились по идеально зеленому полю. Скорость, азарт, радость. Никакой войны. Только спорт. Потом – музыкальный клип. Молодые люди и девушки в диковинной одежде (кожаные куртки, рваные джинсы, яркие майки с непонятными надписями) отплясывали под громкую, ритмичную музыку с незнакомыми электронными звуками. Цвета были яркими, картинка – быстро сменяющейся, как в калейдоскопе. Дети сидели, как завороженные. Их лица отражали целую гамму чувств: недоверие, шок, страх, изумление, робкое любопытство. Петя открыл рот, глядя на танцующих. Лена в ужасе закрыла лицо руками при виде рок-музыкантов. Витя мрачно смотрел на экран, его кулаки были сжаты, но уже не в ярости, а в каком-то внутреннем напряжении попытки понять. Сергей и Таня перешептывались, указывая на какие-то детали одежды или машин. — Это… это все правда? — наконец, срывающимся голосом спросила Галя. — Прямо сейчас? В Ленинграде? В Москве? Люди… так живут? — Да, Галя, — сказал Яков. Он выключил телевизор. Гулкий щелчок выключателя прозвучал как выстрел в наступившей тишине. — Это правда. Прямо сейчас. Это мир тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Мир, в котором вы оказались. Мир без войны. Мир, который идет вперед. Космос, компьютеры, музыка, мода… все изменилось. Неизменна только ваша память. Ваша боль. Ваше прошлое. И оно… оно теперь часть истории. Далекой истории. Наступила долгая, тягостная пауза. Дети молчали, переваривая увиденное и услышанное. Аня подошла ближе к краю сцены, готовая поддержать. — Значит… значит, мы… как в музее? — тихо, с трудом выдавил из себя Витя. — Как экспонаты? Из прошлого? — Нет, Виктор, — твердо сказал Яков. — Вы – живые люди. Вы – часть этого времени теперь. Просто вы пришли в него… необычным путем. И вам нужно научиться здесь жить. Понять новые правила. Новую жизнь. Это трудно. Очень трудно. Почти невозможно, наверное. Но другого выхода нет. Назад дороги нет. Только вперед. В этот новый, странный, иногда страшный, но ЖИВОЙ мир. — А зачем нам его понимать? — с вызовом спросила Таня. — Если мы здесь как пленные? За забором? Нас все равно не выпустят! Никогда! — Забор… — Яков взглянул в окно зала на колючую проволоку, видимую вдали. — …забор – это временно. Пока мы скрываем правду. Пока мы боимся. Но моя задача, моя… и Анны, и Натальи Павловны, и всех, кто здесь с вами… наша задача – сделать так, чтобы забор стал не нужен. Чтобы вы смогли жить без него. Чтобы вы знали этот мир не по картинке в телевизоре, а изнутри. Чтобы вы могли говорить с людьми на их языке. Понимать их. И чтобы они… когда-нибудь… смогли понять и принять вас. Для этого… — он сделал паузу, — …для этого мы начинаем сегодня же. Не просто уроки чтения и письма. А уроки нового времени. Политической информации, если хотите. Но честные. О том, что было за эти сорок пять лет. О войне и Победе. О том, что было после. О хорошем и плохом. О Сталине, о том, почему его портрета нет в учебниках. О Хрущеве узнаете и кукурузе. О Брежневе и застое. О Горбачеве и перестройке. О космосе. О музыке. О том, как одеваются. Как говорят. О чем думают люди. О мире за пределами СССР. Все. Медленно, осторожно, но правдиво. Чтобы вы перестали быть слепыми котятами в этом новом мире. Чтобы вы знали его. И могли в нем ориентироваться. Не для того, чтобы забыть свое прошлое. А для того, чтобы найти свое место в настоящем. И будущем. Он обвел взглядом их потрясенные лица. Шок еще не прошел. Сомнение, страх, недоверие – все это читалось в их глазах. Но уже не было той слепой ярости, той готовности к бегству в несуществующее прошлое. Был вопрос. Тяжелый, мучительный, но вопрос о будущем. — Это не приказ, — добавил Яков. — Это предложение. И необходимость, если вы хотите жить, а не прозябать за колючей проволокой. Первый урок – завтра. После завтрака. В этом же зале. Вести его буду я. И Аня. И Наталья Павловна. Будем отвечать на ваши вопросы. Любые. Насколько сможем честно. Он посмотрел на Аню. Она кивнула ему, в ее глазах читалось одобрение и огромная усталость. — Кто хочет прийти? — спросила она детей. Молчание. Потом маленькая рука Пети робко потянулась вверх. — Я… я хочу, — прошептал он. — Про танки… про наши танки Победы… и про те, что сейчас? Они сильнее? Потом подняла руку Галя. Потом Володя. Потом, медленно, словно против своей воли, поднял руку Сергей. За ним – Таня. Лена кивнула, не поднимая руки. Витя стоял, опустив голову. Потом резко поднял взгляд на Якова. — А про войну? Про то, как мы победили? Правду? Без вранья? — Правду, Виктор, — твердо сказал Яков. — Какую знаем. Без прикрас. Со слезами, с кровью, с героизмом и с ошибками. Как было. Витя мотнул головой, больше ничего не сказав. Но его молчание было согласием. — Хорошо, — сказала Аня, и в ее голосе прозвучала слабая, но настоящая надежда. — Значит, завтра начинаем. В десять часов. Здесь. Дети медленно, как во сне, стали подниматься и выходить из зала, оглядываясь на черный экран телевизора, как на портал в неведомое измерение. Няни и Наталья Павловна пошли за ними, стараясь заговорить, успокоить. Яков и Аня остались на сцене вдвоем. Гулко щелкнул выключатель, когда Яков погасил свет в зале, оставив только слабый свет из окон. Они стояли в полумраке, уставшие до предела, но чувствуя странное облегчение после свершенного. Самый страшный шаг был сделан. — Вы… вы хорошо это сделали, Яков Платонович, — тихо сказала Аня, глядя в темноту зала, где только что сидели дети. — Жестко. Но честно. Они… они поверят. Должны поверить. Теперь, после этого ящика… — Телевизора, — поправил он машинально, взяв ее за руку. — Телевизора, — повторила она, как сложное иностранное слово. — Это… это как волшебство. Или страшный сон. Видеть Ленинград… таким. Полным жизни. Еды. Машин. Иностранцев… — Она замолчала, глотая комок в горле. — Это больно. Но… но и радостно. Значит, не зря. Не зря все страдания. Город жив. Люди живут. — Да, — просто сказал Яков. — Город жив. Страна жива. Хотя… — он вздохнул, — …в ней много своих проблем. Очень много. Но войны нет. Это главное. Они стояли молча несколько мгновений. Напряжение последних часов начало спадать, оставляя пустоту и усталость. Яков почувствовал, как ноет синяк на виске. — Ваш глаз… — вдруг сказала Аня, словно прочитав его мысли. Она сделала шаг ближе, в полумраке разглядывая его лицо. — Он сильно болит? Витя… он очень сильно ударил. У вас сосуды полопались. — Пустяк, — отмахнулся Яков, но непроизвольно дотронулся до синяка. — Мальчишка отчаянный. Сила есть. — У него отчаяние, — поправила Аня. — Как у зверька в капкане. Он не хотел вас убить. Он хотел… прорваться к своему миру. Которого больше нет. — В ее голосе звучало понимание и горечь. Она снова посмотрела на синяк. — Вам нужно приложить что-то холодное. Хотя бы мокрую тряпку. Пожалуйста. — Позже, — сказал Яков. — Сейчас… сейчас надо осмыслить все это. Подготовиться к завтрашнему уроку. Это будет непросто. — Да, — согласилась Аня. Она обернулась, чтобы уйти, потом остановилась. — Яков Платонович… Спасибо. За… за то, что показали им мир. Даже такой страшной правдой. Это было… необходимо. — Мы сделали это вместе, Аня, — сказал он. — Вы подготовили их. Сняли с них груз вины за побег. Это было мудро. Без вас… я не справился бы. Она кивнула, слабая тень улыбки тронула ее губы. — Значит, завтра начинаем жить. По-новому. Сорок шестой год нашей Победы, — она произнесла эти странные слова с горькой иронией, но и с проблеском надежды. — До завтра, Яков Платонович. — До завтра, Аня, - мягко и сдержанно улыбнулся ей Штольман. Она тихо вышла из зала, ее шаги затихли в коридоре. Яков смотрел ей вслед. Он остался один в полутемном помещении. Штольман подошел к телевизору, потрогал холодный корпус. Окно в мир. Окно, которое сегодня приоткрыли для пятнадцати потерянных душ из прошлого. Окно, за которым лежала огромная, незнакомая, пугающая и манящая реальность 1986 года. Самый первый, большой, самый страшный шаг к правде был сделан. Теперь нужно было идти дальше.