Визит «сверху»

Тишину лагеря «Лесной», ту самую, что так ценил Яков Штольман за ее контраст с вечным гулом Ленинграда в его памяти и недавним адом Витебского вокзала в памяти его подопечных, разорвал резкий, многосложный гудок «Волги» у главных ворот. Звук был не просто сигналом о прибытии – он был предвестником бури, сгущавшейся на безмятежном небе их вынужденного убежища. Яков, стоявший у окна своего кабинета и наблюдавший, как один из мальчишек осторожно подкармливает с руки воробья у крыльца столовой, мгновенно напрягся. Его внутренний компас, отточенный годами в КГБ, замер и указал на север – на власть, на угрозу. Телефон на столе зажужжал, как разъяренная оса. Прапорщик Калинин, его верная «правая рука», чей голос редко выдавал волнение, теперь звучал сдавленно и быстро: — Тревога, товарищ майор. С поста ГАИ на трассе звонили только что. На подходе кортеж. Три «Волги», минимум. Говорят, комиссия Облоно. Внеплановая. Минут через пять– десять будут у ворот. — Облоно? — Штольман не поверил ушам. Областной отдел народного образования? Что им нужно в этом запертом, секретном мирке? Ледяная догадка пронзила его: местный ЦК. Это Нина. Это ее рук дело. Ее месть за отпор, за ее унижение. И за Аню, которую она, должно быть, уже мысленно возвела в ранг смертельной соперницы. — Кто возглавляет? Знаешь? — Не уточнили, товарищ майор. Но… — Калинин понизил голос до шепота. — По описанию дежурного… одна из машин, новая «шестерка», номера… похожи на те, что у гаража товарища Колисниченко. Николай Колисниченко. Муж Нины. Первый секретарь Обкома партии области. Хозяин региона. И человек, жены которого «купленным» фаворитом Яков себя чувствовал в последнее время. Если он здесь… значит, Нина рядом. И значит, проверка – это ловушка, затянутая шелковым шнурком партийной бюрократии. Легенда о «детях ликвидаторов Чернобыля» должна была держаться, но Колисниченко и Нина знали правду. Это знание висело дамокловым мечом. — Понял. Подъем по тревоге. Немедленно. — Голос Якова был резок, но абсолютно контролируем. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок страха не за себя, а за них. За Аню. За детей, только начавших дышать чуть свободнее. — Весь персонал – по местам. Детей – в корпуса. Срочно найти Анну Викторовну. Пусть готовит детей. Тишина, порядок, дисциплина. Любой вопрос – только через меня или врача. Легенда: ЧАЭС, изучение последствий, гриф секретности. Повтори. — Так точно! Легенда: дети ликвидаторов ЧАЭС, спецнаблюдение, секретность. Персонал и дети – к готовности. — Калинин четко отрапортовал и бросил трубку. Яков резко развернулся от окна. Его взгляд упал на висевший на вешалке дорогой импортный костюм – символ его прежней жизни, компромисса с Ниной и системой. Он с отвращением отвернулся. Сегодня нужна была не показная элегантность, а броня. Броня начальника особого объекта, человека, отвечающего за сорок жизней, зависших над пропастью. Он натянул свой обычный, но безупречно чистый и отглаженный китель майора КГБ. Пистолет Макарова в кобуре у бедра был привычной тяжестью, но сегодня он ощущался иначе. Он вышел на крыльцо как раз в тот момент, когда тяжелые ворота лагеря со скрипом распахнулись, пропуская черную «Волгу» Колисниченко, за ней – еще две. Замыкала кортеж белоснежная «шестерка» Нины. Машины остановились с громким ревом двигателей, напыщенно, демонстрируя власть. Двери распахнулись. Первым вышел сам Николай Колисниченко – крупный, еще сохранявший следы былой мужской стати, но уже обрюзгший от власти и хорошей жизни. Лицо – маска партийного бонзы: напыщенное, недовольное по умолчанию, с тяжелым, оценивающим взглядом. На нем был отличный, пошитый на заказ костюм из плотной темной шерсти, тонкое дорогое пальто нараспашку, несмотря на прохладный осенний день. Следом, из своей машины, словно ядовитая орхидея, выплыла Нина. Она была одета с убийственной, подчеркнутой роскошью: вычурная шапочка, пальто из ярко-красного драпа с огромными плечами, лакированные туфли на высоком каблуке, которые выглядели совершенно нелепо на утоптанной земле лагеря. Ее лицо было безупречно накрашено, волосы уложены в сложную прическу. Но ни дорогая косметика, ни импортное пальто не могли скрыть холодной злобы и обиды, горевших в ее глазах. Она окинула лагерь одним презрительным взглядом, как хозяйка осматривает особенно неухоженный уголок своих владений. Ее взгляд тут же начал рыскать в поисках… него? Нет. Ани. Яков почувствовал это нутром. Из других машин высыпали чиновники Облоно – мужчины в добротных, но безликих костюмах, женщины в скромных, по сравнению с Ниной, но все же явно не дешевых пальто и платках. Лица – скучные, важные, исполненные сознанием собственной значимости от соприкосновения с «секретным объектом». Они перешептывались, оглядываясь, некоторые с нескрываемым любопытством, другие – с подозрением. Яков спустился со ступенек крыльца, выпрямившись во весь рост. Он заставил себя сделать шаг навстречу, лицо его было непроницаемой маской профессиональной вежливости и служебного рвения. — Товарищ Колисниченко! Добро пожаловать в лагерь «Лесной». Майор Штольман, начальник объекта. — Он отдал безупречную честь, голос звучал четко, громко, без тени неуверенности. — Не ожидали визита столь высокого руководства, но всегда готовы к проверке. Объект функционирует в штатном режиме. Колисниченко протянул руку для вялого рукопожатия. Его ладонь была влажной, взгляд скользнул по Якову оценивающе, с легким презрением к «нашему беглому чекисту», пусть и в майорских погонах. — Штольман. Да, знаю. — Голос басистый, привыкший командовать. — Приехали с внеплановой проверкой условий содержания детей… ликвидаторов. — Он чуть задержался на слове «ликвидаторов», и Яков поймал едва заметный, понимающий взгляд, брошенный им в сторону Нины. Они знали. Оба. — Народное образование должно быть в курсе, как исполняются социальные программы даже на… особых объектах. Особенно на них. — Безусловно, товарищ первый секретарь. — Яков кивнул. — Объект «Дача» действительно уникален. Здесь содержатся и проходят адаптацию дети сотрудников, участвовавших в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Задача – не только обеспечить их физическое восстановление, но и провести комплексное медицинское и психологическое наблюдение, изучить отдаленные последствия воздействия радиации на детский организм. Работа ведется под грифом «Совершенно секретно» по линии Академии Медицинских Наук и профильных институтов. — Он говорил гладко, уверенно, вкладывая в слова убежденность, которую требовала роль. Его взгляд скользнул по Нине. Она смотрела на него с холодной усмешкой, губы ее были плотно сжаты. — Секретность, секретность… — проворчал один из чиновников Облоно, пухлый мужчина с красным лицом. — А мы, областные, должны отвечать за образование, а что тут творится – неизвестно. — Все необходимые отчеты направляются в установленном порядке в соответствующие инстанции, уполномоченные на получение такой информации, — парировал Яков, не повышая голоса. — Наша задача – обеспечить максимально чистые условия для научного наблюдения. Любое внешнее вмешательство, извините, может исказить данные. Но раз уж вы здесь, товарищи, прошу, осмотрите объект. Убедитесь лично. — Он сделал широкий жест рукой, приглашая войти. Его сердце колотилось, но руки не дрожали. Он должен был вести их, контролировать маршрут, контролировать ситуацию. Инспекция началась с КПП. Чиновники с важным видом просмотрели журнал учета посетителей (пустой, кроме записей о редких поставках), поинтересовались системой охраны. Яков кратко и технично объяснил необходимость периметра: «Психологическая травма у детей глубокая. Многие страдают неконтролируемыми страхами, могут попытаться уйти. Ограждение – мера безопасности, прежде всего, для них самих. Да и секретность объекта требует». Колисниченко кивнул, делая вид, что понимает. Нина же, стоя чуть поодаль, внимательно разглядывала вышку с постовым, ее взгляд был жестким и расчетливым. – Яков Платонович, а зачем вашему объекту вооружённая охрана? Автоматы, пистолеты? По детям собрались стрелять? - ядовито спросила одна из чиновниц. – Даже мне не по себе от вида боевого оружия. – Охрана периметра стандартная. Секретность обеспечивают Внутренние Войска, у них свои регламенты. Вдруг иностранный шпион захочет проникнуть, измерить, к примеру, уровень радиации... – Что вы говорите? – притворно ахнула Нина. – Никогда бы не подумала. Следующей точкой стал медицинский пункт. Он располагался в одном из небольших корпусов, был чистым, светлым, пахло лекарствами и антисептиком. Заведовал им доктор Ковалев, тот самый фронтовик, что приезжал по просьбе майора КГБ Штольмана в ночь кризиса с Машей. Человек определенной прямоты и принципов. Он встретил комиссию у двери, в белом халате, с невозмутимым, даже суровым лицом. Такого никакими чиновниками не напугаешь. — Медпункт. Заведующий – товарищ Ковалев, — представил его Яков. — Покажите нам медицинские карты детей, — сразу, без предисловий, потребовала одна из женщин из Облоно, с острым, недоверчивым лицом. — Хотим убедиться в качестве наблюдения, в поставленных диагнозах. Ковалев даже не шевельнулся. Его взгляд, спокойный и твердый, скользнул по женщине, затем перешел на Колисниченко. — Невозможно, — сказал он тихо, но так, что было слышно всем. — Как это невозможно? — возмутился пухлый чиновник. — Мы комиссия! Мы имеем право! — Имеете право на многое, но не на это, — Ковалев не повышал голоса, но его слова резали как скальпель. — Во-первых, врачебная тайна. Это закон. Данные о здоровье пациентов, особенно несовершеннолетних, особенно перенесших тяжелейшее воздействие, как наши дети, не подлежат разглашению без их согласия или согласия законных представителей. Здесь таковых нет. Во-вторых, — он посмотрел прямо на Колисниченко, — данный объект и все исследования здесь проводятся под грифом «Совершенно секретно» по постановлению Совмина. Медицинские данные – часть этих исследований. Их разглашение равносильно разглашению государственной тайны. В-третьих, — его взгляд смягчился, но стал не менее твердым, — дети здесь… особенные. Любое напоминание о их состоянии, любое вторжение в их личное пространство, особенно такое грубое, как просмотр карт посторонними, может вызвать непредсказуемые психологические срывы, регресс в их и без того тяжелой адаптации. Вы хотите этого, товарищи? В кабинете повисла напряженная тишина. Чиновники переглядывались. Пухлый мужчина открыл рот, чтобы что-то возразить, но Колисниченко тяжело вздохнул и махнул рукой: — Ладно, ладно, доктор. Секретность… понимаем. Формальности. — Он явно не хотел вдаваться в детали и рисковать. Нина же смотрела на Ковалева с нескрываемой неприязнью. Она поняла, что это крепкий орешек, и ее взгляд вновь зарылся в поисках слабины. В поисках соперницы. Яков почувствовал волну облегчения и глубочайшей благодарности к старому врачу. Он шагнул вперед, заслоняя Ковалева немного собой, обращаясь к комиссии: — Доктор Ковалев абсолютно прав. Приоритет – здоровье детей и чистота научного эксперимента. Уверяю вас, медицинское наблюдение здесь на высочайшем уровне. Регулярные осмотры, анализы, все по протоколу. Если у вас есть вопросы общего характера о состоянии контингента – доктор или я готовы ответить. Но конкретные карты… — Он развел руками, изобразив сожаление. — Не в нашей компетенции нарушать инструкции и ставить под угрозу детей и государственные интересы. Его слова, произнесенные с подчеркнутой серьезностью и легким намеком на возможные последствия для слишком любопытных, подействовали. Чиновники заерзали. Пухлый мужчина буркнул: «Ну, раз так…» Женщина с острым лицом недовольно поджала губы, но промолчала. Нина отвернулась, раздраженно поправляя легкую перчатку. Яков поймал взгляд Ковалева – в нем мелькнуло одобрение и понимание. Они были заодно в этой защите. — Тогда, может, в столовую? — предложил Яков, стремясь увести гостей от опасной темы. — Как раз время обеда. Увидите условия питания. Дорога в столовую пролегала мимо главного корпуса, где жили дети. Окна были прикрыты, но Яков знал, что за каждым из них, в полутьме коридора или комнат, были его подопечные. Он мысленно послал им ободрение, надеясь, что они почувствуют его. В столовой их встретил запах свежего хлеба и горячего супа. Столы были накрыты. Дети пришли и сели за свои места – тихие, сосредоточенные, с опущенными глазами. Они ели аккуратно, почти бесшумно, как солдаты. Никто не оглядывался на вошедших, никто не заговорил. Это была идеальная, почти неестественная дисциплина, вымученная страхом, уговорами и волей Анны. Она сама сидела в конце стола рядом с Машей, помогая ей есть. Когда вошла комиссия, Аня лишь чуть подняла голову, ее взгляд скользнул по Якову – короткий, мгновенный, но он поймал в нем вопрос и напряжение. Он едва заметно кивнул: «Все в порядке». Она опустила глаза обратно к тарелке Маши, но он увидел, как ее плечи чуть расслабились. Столы действительно ломились от еды, но это была не показная роскошь, а именно качественная, простая, обильная пища: большие миски с дымящимся супом на крепком бульоне, тарелки с пюре и котлетой, густо политыми растопленным маслом, ломти черного и белого хлеба, стаканы с компотом из сухофруктов. Все свежее, аппетитное, приготовленное с душой поварами, которые уже прикипели к своим необычным подопечным. — Вот это да… — не удержался один из младших чиновников Облоно, глядя на порцию пюре с котлетой, которую ставили перед мальчиком лет восьми. — У нас в областном интернате №3 такие котлеты… раз в неделю видят, да и то поменьше размерчиком. — Да уж, паек… — завистливо протянула одна из женщин, разглядывая кусок хлеба с толстым слоем масла. — Нас бы так снабжали… Яков заметил, как Колисниченко нахмурился. Нина же презрительно сморщила нос. — Питание соответствует строгим медицинским нормам, разработанным для данного контингента, — пояснил Яков, подходя к столу. — Диета сбалансированная, высококалорийная, витаминизированная. Необходима для восстановления ослабленных организмов и компенсации… последствий воздействия. Поставки централизованные, по спецзаказу Минздрава и Академии Наук. — Он сделал акцент на «спецзаказе» и «централизованных поставках», давая понять, что это не блажь, а необходимость, санкционированная самым верхом. — А мясо? — придирчиво спросил пухлый чиновник, тыкая вилкой в кусок отварной говядины в супе у ближайшего ребенка. — Регулярно? — Ежедневно, — четко ответил Яков. — Белковая пища крайне важна. Как и свежие овощи, в сезон. Зимой будут – квашеная капуста, соленые огурцы, заготовленные по спецрецептуре для максимального сохранения витаминов. — Он видел, как дети стараются есть медленно, как их научили, но голод, такой привычный, все равно читался в их движениях. Это не было обжорством – это было осторожное, благоговейное принятие дара. И это трогало сильнее любых слов. Колисниченко молча кивал, его взгляд блуждал по столовой. Нина же, стоя у входа, не спускала глаз с Анны. Она изучала ее, как хищник добычу. И чем дольше смотрела, тем холоднее становился ее взгляд, тем сильнее сжимались ее пальцы на дорогой сумочке. Аня чувствовала этот взгляд. Яков видел, как напряглась ее спина, как чуть дрогнули пальцы, державшие салфетку для Маши. Но она не подняла головы. Она продолжала кормить девочку, ее движения оставались плавными и спокойными. Достоинство. Невероятное, несгибаемое достоинство. Оно било, как ток, по нервам Нины. — А это кто? — вдруг громко, с нарочитой слащавостью спросила Нина, указывая подбородком в сторону Ани. — Воспитательница? Медсестра? Что-то не похоже. Яков почувствовал, как у него похолодело внутри. Атака началась. — Анна Викторовна Миронова, — ответил он ровно, делая шаг так, чтобы частично заслонить Аню от прямого взгляда Нины. — Старшая по группе. Фактически – их опекун. Была с ними с самого начала эвакуации. Пользуется абсолютным доверием детей. Роль Анны Викторовны в их адаптации и психологической стабильности неоценима. — Он подчеркивал ее важность, ее незаменимость, пытаясь дать понять Нине, что Аня – не просто «девица», а ключевая фигура. Нина медленно подошла к столу. Ее каблуки гулко стучали по деревянному полу. Она остановилась напротив Ани, заглядывая ей в лицо. Аня наконец подняла глаза. Два мира столкнулись. Мир роскоши, цинизма и безнаказанной власти – и мир войны, потерь, скромности и несгибаемой воли. Яков замер. Он видел, как Аня медленно, с королевским спокойствием положила ложку, аккуратно вытерла губы Маши салфеткой и только потом подняла голову, чтобы встретить взгляд Нины. Ее лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Большие синие глаза смотрели прямо, без страха, без вызова, но и без тени подобострастия. В них читалась усталость, глубокая печаль и та самая сталь, что не гнется. Она была одета в простую, чистую, кофту и юбку – одежду, выданную в лагере. Ее темно-русые волосы были туго заплетены в толстую косу, сложенную "корзиночкой". Никакой косметики. Никаких украшений. Только чистота линий лица, высокий лоб, тонкие брови и этот пронзительный, как сентябрьское небо, взгляд. Нина замерла. Ее собственное, тщательно созданное лицо-маска дрогнуло. В глазах мелькнуло нечто, что Яков сначала принял за недоумение, потом – за растерянность, и лишь потом – за чистую, неразбавленную ярость и… зависть. Зависть к этой молодости, к этой естественной, не тронутой косметикой красоте, к этой внутренней силе, которой нельзя было купить ни за какие деньги. Аня была прекрасна. Прекрасна той подлинной, трагической красотой, что возникает на грани жизни и смерти и которую невозможно подделать. И эта красота была оскорбительна для Нины, привыкшей покупать все, включая мужское внимание. Не деньгами, так статусом и принадлежностью к элите. — Миронова… — протянула Нина, словно пробуя фамилию на вкус. Ее голос звучал неестественно высоко. — Интересно… И как вы здесь оказались? Среди… ликвидаторских детей? — Вопрос был откровенно ядовитым, с подтекстом. Яков готов был вмешаться, но Аня ответила сама. Ее голос был тихим, но четким, звучавшим в наступившей в столовой гробовой тишине. Даже дети перестали есть, почувствовав напряжение. — Я была с ними. С самого начала. Когда случилась… беда. — Она чуть запнулась, подбирая слова в рамках легенды. — Кто-то же должен был о них заботиться. Вот и забочусь. Ее ответ был прост и полон достоинства. В нем не было ни капли оправдания, ни тени страха перед этой разодетой фурией. Нина не ожидала такого спокойствия, такой внутренней силы. Она искала забитость, страх, уродство войны – а увидела гордую, красивую девушку, не сломленную ничем. Злоба захлестнула Нину. Она открыла рот, чтобы сказать что-то колкое, унизительное, но в этот момент ее муж, Николай Колисниченко, который молча наблюдал эту сцену, сделал шаг вперед. Его взгляд, до этого рассеянно блуждавший по столовой, вдруг остановился на Анне. По-настоящему остановился. И задержался. Он разглядывал ее лицо, ее фигуру, скрытую простой одеждой, ее косу. В его глазах – глазах пресыщенного властью и женским вниманием человека – мелькнуло неподдельное восхищение, мужской интерес, даже вожделение. Его губы чуть приоткрылись. Он забыл о комиссии, о жене, о секретности. Он увидел не «аномалию», не «блокадницу», а невероятно красивую молодую женщину, диковинный цветок, выросший на гребне волны времени. Нина увидела этот взгляд. Увидела, как ее муж, ее опора, ее статус, смотрит на эту… на эту нищенку с таким откровенным интересом. Бешенство, ревность и унижение слились в ней воедино. Она резко, почти грубо схватила Колисниченко за рукав дорогого пальто. Ее лицо исказила гримаса ярости. Она встала на цыпочки и прошипела ему прямо в ухо, тихо, но так, что стоявший рядом Яков уловил слова: — Николай! Слюни подбери! Немедленно! Смотреть неприлично! Колисниченко вздрогнул, словно очнувшись. Он покраснел, смущенно отвел взгляд от Ани, потрогал галстук. На его лице смешались досада и смущение. Он бросил жене раздраженный взгляд, но ничего не сказал. Аня наблюдала эту сцену с тем же невозмутимым спокойствием. Лишь легкая тень презрения скользнула в ее глазах. Она опустила взгляд на Машу, как будто ничего не произошло, как будто этот мелодраматический всплеск не стоил ее внимания. Это равнодушие было еще оскорбительнее для Нины. — Пойдемте осматривать склад, — резко сказал Колисниченко, пытаясь взять ситуацию под контроль и отвлечь от неловкости. — Штольман, ведите. Яков, сжав кулаки в карманах кителя (он боялся, что они сами собой сожмут горло Нине), кивнул. — Сюда, пожалуйста. Вещевой склад располагался в небольшом, сухом помещении рядом с прачечной. Полки были аккуратно заставлены стопками постельного белья, полотенец, сложенными штабелями детской одежды и обуви – от теплых курток и валенок до летних платьев и сандалий. Все было чистое, добротное, среднего качества, но в *достаточном* количестве. Никаких излишеств, но и никакого дефицита. Яков видел, как глаза чиновницы из Облоно, отвечавшей за снабжение интернатов, округлились от зависти. — Вот это запасы… — пробормотала она, перебирая стопку новых варежек. — У нас на всю область столько не наскрести. А здесь… на сорок человек? — Необходимый неснижаемый запас, — пояснил Яков. — Дети растут, вещи изнашиваются, погода меняется. Нужно быть готовым ко всему. Особенно учитывая специфику их здоровья – они легко простужаются. Все по нормам, утвержденным для спецконтингента. — Он снова делал акцент на «спецконтингент» и «нормы», отбивая охоту придираться к количеству валенок или фуфаек. Нина, все еще пылая от ярости после сцены в столовой, машинально перебирала край стопки покрывал. Ее взгляд был рассеян, мысли явно витали где-то далеко, строя планы мести. Колисниченко же старался держаться официально, задавая формальные вопросы о поставщиках, сроках обновления запасов. Яков отвечал четко и сухо, ссылаясь на военторг и централизованные фонды. Осмотр склада, как и медпункта, и столовой, не дал комиссии повода для формальных претензий. Все было чисто, аккуратно, в достатке, оправданном «особой» легендой. Чиновники перешептывались, кивая – видимо, удовлетворенные, но и слегка подавленные уровнем секретности и недоступности информации. Нина молчала, но ее молчание было зловещим. Колисниченко посмотрел на часы. — Ну что ж, Штольман… — начал он, собираясь подвести итоги. — Объект… производит впечатление. Порядок. Чистота. Снабжение… на уровне. Дети выглядят… — он запнулся, подыскивая слово, — опрятно. Дисциплина образцовая. — Он явно говорил для протокола, для отчета. Его мысли были заняты другим. Его взгляд непроизвольно снова потянулся в сторону столовой, где осталась Аня. Яков стоял навытяжку, слушая эту формальную отписку. Внутри все пело от напряжения. Главное – чтобы они уехали. Сейчас. Пока Нина не придумала что-то еще. — Рад, что комиссия осталась удовлетворена, — произнес он ровно. — Мы стараемся выполнять поставленную задачу на совесть. Дети – наше главное богатство и… объект важнейшего научного исследования. Их благополучие и безопасность – абсолютный приоритет. — Да, да, приоритет… — рассеянно пробормотал Колисниченко. Он протянул руку для прощального рукопожатия. — Доклад о результатах проверки будет направлен. Работайте. Нина не подала руки Якову. Она прошла мимо него, направляясь к выходу. На пороге она остановилась, обернулась. Ее взгляд нашел сначала Якова – в нем горела холодная, многообещающая ненависть. Потом ее глаза медленно, с невероятной обидой переползли на Аню, которая как раз выходила из столовой, ведя за руку Машу. Взгляд Нины скользнул по Ане с ног до головы, впиваясь в ее лицо, ее косу, ее простую одежду. Это был взгляд, полный смертельной обиды, ревности и обещания: «Я тебя уничтожу». Аня почувствовала этот взгляд. Она остановилась, встретила его. Не испугалась. Не отвела глаз. Просто стояла, держа Машину руку, прямая и спокойная, как скала. Нина резко развернулась и пошла к машине, ее каблуки яростно вонзались в землю. Кортеж тронулся. Машины одна за другой выехали за ворота и скрылись за поворотом лесной дороги. Только когда последний звук мотора растаял в осеннем воздухе, Яков позволил себе расслабиться. Он глубоко, с дрожью выдохнул. Руки его тряслись. Он облокотился о косяк двери склада, закрыв глаза. Пронесло. Формально – пронесло. Но ледяной ком страха не растаял. Он лишь сменил форму. Теперь это было предубеждение перед Ниной. Перед ее бешеной злобой, ее связями, ее способностью нанести удар из-за угла. И перед тем взглядом, который бросил Колисниченко. Может быть, он, Яков, надумал себе, но Анна все равно чрезвычайно уязвима. Он услышал легкие шаги. Открыл глаза. Аня стояла перед ним. Маша прижималась к ее ноге. Лицо Ани было усталым, но спокойным. В ее синих глазах читалось понимание. Понимание всей опасности, всей мерзости, что только что посетила их тихий лагерь. — Уехали, — тихо сказала Аня. Не вопрос. Констатация. — Уехали, — кивнул Яков. Его голос был хриплым. Он хотел сказать что-то ободряющее, что-то вроде «Все прошло хорошо», но слова застряли в горле. Потому что это была ложь. Аня посмотрела на него. Взгляд ее был глубоким, изучающим. Она видела его напряжение, его страх – не за себя, а за них. — Она… — Аня чуть кивнула в сторону дороги, — … очень красивая. — Да, — просто сказал Яков. Лгать ей было нельзя. Нельзя и не хотелось. — Но между нами все кончено. И было все зря. Потому что я… — Он запнулся, боясь сказать лишнее, боясь спугнуть этот хрупкий момент доверия. Аня отвела взгляд. Легкий румянец тронул ее бледные щеки. Она погладила Машу по голове. — А тот… ее муж? — спросила она тихо. — Он смотрел… странно. Яков почувствовал, как его собственное лицо заливает краска гнева и… ревности? Да, ревности. Дикой, неконтролируемой. Аня снова посмотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – удивление? Она ничего не сказала. Просто стояла рядом. Молча. Но в этом молчании, в этой близости под серым осенним небом, в тишине лагеря, где дети, почуяв конец визита чужаков, начали робко переговариваться, было больше доверия и понимания, чем во всех их предыдущих разговорах. Яков смотрел на нее. На ее профиль, на темные ресницы, на упрямую линию губ. Он чувствовал ее тепло, слышал ее тихое дыхание. И в этот момент страх отступал. Его заменяла ясная, жесткая решимость. Что бы ни задумала Нина, как бы ни смотрел Колисниченко – он, Яков Штольман, будет стоять между ними и Аней. Между ними и детьми. До конца. Он больше не «винтик». Он – их стена. Их щит. И это чувство, смешанное с болью, страхом и этим запретным чувством к девушке из прошлого, было единственной правдой в его жизни. Он взглянул на дорогу, где скрылись черные «Волги» и машина Нины. Штиль закончился.