Котенок-крысолов

Тусклый свет настольной лампы выхватывал из полумрака кабинета столешницу, заваленную папками с грифом "Секретно", картами района и чертежами. За окном лагеря "Лесной" царила глубокая ноябрьская ночь, тишина, нарушаемая лишь редким скрипом шагов патруля да завыванием ветра в соснах. Яков Платонович Штольман сидел, откинувшись на спинку жесткого кресла, пальцы вдавлены в виски. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсировала в такт тревожным мыслям. Перед ним лежала очередная бумага из Обкома. Официальный ответ на его запрос о выделении капитального, уединенного здания под постоянный детский дом для группы. Текст был отточен до безжизненности, как всегда в таких случаях. "Уважаемый товарищ Штольман! Рассмотрев Ваше ходатайство... С сожалением сообщаем... В настоящее время в районе отсутствуют объекты, соответствующие предъявленным требованиям по изоляции, безопасности и капитальности... Рекомендуем пересмотреть критерии поиска... " Между тем сроки предоставления окончательного плана истекли. Комиссия ждала отчета. Он швырнул бумагу на стол. "Пересмотреть критерии..." Саботаж. Чистой воды саботаж. Чьи уши торчали за этой вежливой отпиской? Нины? Ее влиятельного мужа? Или это просто бюрократическая машина, для которой его проект был досадной помехой? Другое письмо тоже лежало на столе. "Ожидаем отчета..." А что ему писать? Что здание не найдено из-за того, что местные чинуши ставят палки в колеса? Это было бы равносильно подписанию себе приговора. КГБ только и ждало такого повода. Мысли неотступно возвращались к детям, к Ане. Лагерь "Лесной" с его колючей проволокой и патрулями был клеткой, временным пристанищем. Зима наступала, а перспективы переезда в нормальный дом таяли с каждым днем. Дети, особенно старшие, чувствовали эту неопределенность. Аня... Она держалась, как всегда, с невероятным достоинством, но тени под глазами становились глубже, а в моменты затишья во взгляде читалась усталость от этой вечной осады. Им всем нужен был Дом. Не казарма, не пересыльный пункт, а Дом с большой буквы. И он, Яков Штольман, обещал им это. Обещал Ане. Резкий звонок спецсвязи заставил его вздрогнуть. Сердце екнуло – не из Москвы ли? Не новые ли пакости? Он снял трубку. — Штольман. — Яша? Андрей. — Голос друга звучал приглушенно, но узнаваемо: спокойный, с легкой хрипотцой. — Не разбудил? — Работаю, — Яков провел рукой по лицу, стараясь снять напряжение. — Что случилось? Проблемы? — Пока нет. Наоборот. Собираюсь к тебе, как и писал. На следующей неделе, если ничего не сорвется. — Пауза. — Нужно обсудить ситуацию с "Дачей". Посмотреть, как идут дела. Особенно после... последних сложностей с Обкомом. — Голос Андрея стал чуть нарочито деловым, но в интонации проскользнуло что-то еще. Что-то личное, оживленное. Яков замер. Ледяная волна прокатилась по спине. Он знал этот тон. Знакомый еще со времен института, когда Андрей собирался на свидание с особо интересной девушкой. "Собираюсь к тебе..." Мгновенно сложилась картина. Не "Дача" волновала Андрея Волкова, заместителя начальника отдела аппарата ЦК. Волновала Анна Миронова. Девушка из прошлого, поразившая его своей силой и трагизмом во время первого визита. Андрей был впечатлен. Гнев, жгучий и несправедливый, подкатил к горлу. Штольман сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели. — Это... несвоевременно, — проговорил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Какие именно аспекты "Дачи" требуют твоего личного присутствия? Проблемы с финансированием? Или санкции на здание? — Он намеренно вставил последнюю фразу, давая понять, что знает о главной проблеме. На другом конце провода короткая пауза. Андрей явно не ожидал такого прямого вопроса. — Все аспекты, Яша, — ответил он, уже без прежней легкости. — Ситуация комплексная. Местные саботируют, сроки горят, отчет в Москве ждут. Нужно на месте оценить, подключить рычаги. И... конечно, посмотреть, как адаптируются подопечные. Как Анна Викторовна. "Анна Викторовна". Не "группа", не "дети", а именно она. Яков почувствовал, как сжимаются челюсти. — Понятно, — его собственный голос прозвучал чужим, металлическим. — Будем ждать. Сообщи точные даты позже. — Договорились. До связи, Яша. — Андрей положил трубку. Яков медленно опустил свою. Тишина кабинета вдруг стала оглушительной. Он встал, подошел к окну. За черными квадратами стекол – мрак, прорезанный лучами прожекторов по периметру. Тюрьма. Красивая, обустроенная, но тюрьма. А где-то там, в корпусе, спала Аня. Спала, не зная, что к ней уже едет "спаситель" из Москвы, с квартирами, карьерой переводчика в МИДе, с будущим, о котором он, Яков, запертый здесь комендантом, мог только мечтать. Андрей – порядочный человек, друг. Но друг, который видел цель и шел к ней. И цель эта была Аня. Он ударил кулаком по холодному подоконнику. Боль пронзила костяшки, но была ничто по сравнению с жгучей ревностью и чувством глубочайшей несправедливости. Он здесь, день и ночь, бьется за этих детей, за ее покой, отбивается от Семенова, Нины, местных чинуш. Рискует всем – карьерой, свободой. А Андрей? Андрей приедет на белой "Волге", в дорогом костюме, с улыбкой и обещаниями светлого будущего. И что он, Яков, сможет ему противопоставить? Свою любовь? Свою преданность? Свою... бесперспективность здесь, за колючкой? "Нет!" — мысль ударила с силой. Он не отдаст ее без боя. Не позволит увести, как вещь. Андрей – друг, но Аня... Аня была его лучик света в этом кошмаре. Его тихая, запретная надежда. Он будет бороться. Честно. За ее сердце. А не за право обладания. Он резко развернулся, сел за стол. Взял лист чистой бумаги, ручку. Долго смотрел на белизну листа, собирая мысли. Потом начал писать. Твердо, разборчиво. "Андрей. Подумал о твоем сообщении о визите. Рад, конечно, возможности обсудить дела "Дачи" лично. Ситуация, как ты верно подметил, требует неотложных решений и, возможно, твоих рычагов влияния. Однако, старина, позволь мне быть откровенным до конца, как подобает друзьям. Когда ты говоришь о визите "для оценки ситуации", я слышу не только заботу о проекте. Я чувствую, по какому ветру паруса. Ты едешь не только (и, пожалуй, не столько) по "Даче". Ты едешь по Анне. Чувства твои понятны – она необыкновенная. Да, я понимаю. Но запомни, Андрей, и пусть это будет нашим договором: выбор – ЕЕ право. Только ее. Ни твое высокое положение и возможности "спасти" в Москве, ни моя... близость к ней здесь, в этой изоляции, не должны определять ее решение. Она заслуживает свободы выбора без давления, без фона наших амбиций. Поэтому предлагаю тебе, как другу и человеку чести, перемирие. На месяц. С сегодняшнего дня и до твоего отъезда обратно в Москву после визита – никаких скрытых ходов, никакого использования служебного положения или личного влияния в делах сердца. Честная игра. Ты – с твоими козырями. Я – со своими. А решать – ей. Согласен? А теперь о деле, ради которого я бью в набат и которое требует твоего внимания НЕМЕДЛЕННО, вне зависимости от наших сердечных перепетий. Местные товарищи, как ты знаешь, саботируют выделение здания под постоянный детдом. Все подготовительные сроки, установленные комиссией, ВЫШЛИ. Отчет в Москве ждут фактически вчера. Мне нужно капитальное, уединенное строение. Не сарай, не развалюха, а ДОМ. С толстыми стенами, с возможностью обустройства, изолированный. СРОЧНО. Я уже рыщу по картам, опрашиваю местных стариков, но твои каналы информации и твое влияние в верхах незаменимы. Помоги найти ДОМ, Андрей. Вот что сейчас важнее всего. От этого зависит будущее тридцати девяти человек, переживших невозможное. Жду твоего ответа по этому вопросу вне очереди. Будь здоров. Надеюсь увидеться в здравом уме и твердой памяти. Яков." Он перечитал написанное. Прямо. Жестко. Но честно. Он вложил письмо в плотный конверт, заклеил, написал адрес Андрея в Москве. Завтра отправит с нарочным. Перемирие объявлено. Но война за сердце Ани только начиналась. И он намерен был сражаться. Мысль о ней заставила его встать, подойти снова к окну, к темному корпусу, где она спала. Что он мог сделать? Сейчас? Немедленно? Нечто, что показало бы ей его заботу, его внимание, его... чувства, которые он не смел высказать? Нечто простое, человеческое, не связанное с должностью, опасностями и поисками зданий? И тут его осенило. Дурак! Полный, круглый дурак. Дубина! Почему он не догадался раньше? Кот! Ей нужен кот! Настоящий, свой. И лагерю – против грызунов, которые действительно стали наглеть в складах. Это был жест. Его жест. Не Андрея с его московскими подарками (журналами, книгами), а его, Якова. Простой, но от души. Защитник для нее и для дома, которого пока нет, но который ОБЯЗАН появиться. Решение созрело мгновенно. Завтра же. В поселок, на рынок. И обязательно с Анной. Пусть выберет сама. * * * Утро выдалось серым, промозглым, с колючей изморосью. Яков, несмотря на бессонную ночь, чувствовал необычный подъем. Он привел себя в порядок с особой тщательностью – выбрился, надел чистую, пусть и не новую, рубашку, темные брюки, добротное офицерское пальто. Не импортное, а обычное, советское, теплое. Он нашел Аню в игровой комнате. Она помогала младшим воспитанницам собрать разбросанные кубики. — Анна Викторовна, — окликнул он, стараясь звучать ровно, деловито. — Не заняты? Мне нужна ваша помощь. Аня подняла голову, мгновенно собравшись, как всегда настороже при обращении начальства. — Яков Платонович? Что случилось? — Ничего страшного, — он махнул рукой, делая шаг внутрь. — Собираюсь на рынок в поселок. Для лагеря нужен кот. А я, признаться, в кошках не шибко разбираюсь. Слыхал, вы с ними на короткой ноге. Не поможете выбрать? — Он старался выглядеть слегка беспомощным, что в его исполнении выходило немного комично. Эффект был мгновенным. Глаза Ани широко раскрылись, усталость как рукой сняло. В них вспыхнул живой, неподдельный интерес, даже радость. — Котенка? — переспросила она, словно не веря ушам. — Да, конечно! Яков Платонович, а можно... Машеньку с собой? Она так мечтает хоть раз выйти за забор, посмотреть... — Голос Ани стал умоляющим. Яков почувствовал укол. Но правила были железными. Он мягко, но очень твердо покачал головой, глядя прямо на Аню. — Анна Викторовна, вы знаете правила лучше кого бы то ни было. Детям за периметр – категорически нельзя. Риск слишком велик. Доложат начальству. Даже с нами. Даже на час. — Он видел, как Аня внутренне сжалась, понимая его правоту. — Поверьте, если бы было возможно... — добавил он тише. Аня глубоко вздохнула. — Да... вы правы. Аня выпрямилась, ее лицо снова стало собранным. — Пойдемте, Яков Платонович. * * * Дорога в поселок на служебной "Волге" проходила в почти полном молчании. Калинин за рулем старательно смотрел на дорогу, затянутую серой пеленой дождя со снегом. Яков сидел рядом с ним, Аня – сзади. Он ловил ее отражение в зеркале заднего вида. Она смотрела в окно на мелькающие мокрые сосны, заборы, редкие избы. Лицо было задумчивым, чуть отрешенным. — Как Маша? — спросил Яков, чтобы разрядить тишину. — Совсем окрепла? — Да, спасибо, — Аня встрепенулась. — Она так хорошо набрала вес, витамины пьет. — Она помолчала. — И дети успехи делают. Наталья Павловна очень довольна младшими. Петя пишет очень хорошо. — В ее голосе прозвучала гордость. — Молодец Петька, — улыбнулся Яков. — И ваша заслуга, Анна Викторовна. Вы с ними колоссальную работу делаете. — Стараемся, — просто ответила Аня, снова глядя в окно. — Только дом бы... Настоящий. Им так нужна стабильность. Чувство, что это надолго. — Будет дом, — сказал Яков твердо, глядя ей в отражение. — Обещаю. Ищу. И Андрей... товарищ Волков из ЦК, подключится. Он приедет на днях. Он увидел, как ее плечи слегка напряглись при упоминании имени Андрея. Она кивнула, не поворачивая головы. — Он... помогает? — Помогает. Чем может. — Яков не стал развивать тему. Чувство ревности снова кольнуло. Поселок встретил их унынием поздней осени. Грязь на дорогах, слякоть на тротуарах, серые лица редких прохожих. Рынок располагался на окраине – не крытый павильон, а стихийное скопление людей у обочины дороги, под зонтами и растянутыми кусками полиэтилена. Запахи – резкие, густые: влажная земля, прелое сено, навоз, дешевый табак, жареные семечки и что-то кислое – вероятно, квашеная капуста из бочек. Яков вышел первым, помог Ане выбраться из машины, подав руку. Она слегка оперлась на нее, ее пальцы были холодными. — Осторожно, скользко, — предупредил он. — Калинин, жди здесь. Они двинулись вдоль ряда "торговых точек". Картина была типично советской: пустые прилавки "РайПО" с жалкими остатками консервов и макарон; бабки с ведрами клюквы и брусники, собранной по болотам; мужики, продававшие с машин картошку и лук из личных огородов; старики с вязанками лубяных корзин и деревянных ложек. И, конечно, "птичий рынок" – клетки с хмурыми курами, перепуганными кроликами и... котятами. Именно туда направился Яков. Аня шла рядом, ее глаза загорелись, она оживилась, оглядываясь. Они миновали клетку с кроликами-великанами (Аня с сочувствием посмотрела на их мокрую шерсть), пару вальяжных персидских кошек, которых какая-то женщина в кричащей куртке пыталась выдать за элитных и запросить за них бешеные деньги. — Сюда, — Яков кивнул в сторону, где у разбитой тачки сидела пожилая женщина в темном, выцветшем платке, завязанном под подбородком. Перед ней на мешковине копошились котята. Разномастные, разновозрастные. Один пушистый рыжик игриво нападал на мамин хвост. Другой, серо-буро-полосатый, сонно щурился. Третий, черно-белый, пытался залезть на мешок с картошкой. И четвертый... Тощий, с непропорционально большими ушами и длинными лапами подросток, явно "гадкий утенок". Он сидел чуть в стороне, настороженно наблюдая за миром большими, умными желтыми глазами. Аню привлек именно он. Она присела на корточки, не обращая внимания на грязь. Котенок не испугался, не отпрянул. Он внимательно, оценивающе посмотрел на нее. — Вот этот... — прошептала Аня, протягивая руку, но не дотрагиваясь. — Посмотрите, Яков Платонович, какой взгляд. Совсем не детский. Умный. И бойкий. Котенок, словно поняв, что речь о нем, встал, выгнул спину в комичной позе, и громко, требовательно мяукнул. — Ну и голосище! — усмехнулся Яков. — Действительно, бойкий. Тут вмешалась бабка-продавщица. Она оценивающе оглядела Якова (хорошее пальто, уверенный вид) и Аню (скромно, но чисто одета, с умным лицом). — Ага, это Иван Грозный у меня! — кряхтя, поднялась она. — Неспроста его так зовут. Отец – гроза всех амбаров в округе! Мать – мышей душила враз! Бесстрашные кровушки. — Она подошла к котенку. Тот не испугался, а лишь насторожился. — На таких очередь! Не то что эти меховые подушки. — Она презрительно кивнула в сторону персов. — Те только на ручках сидеть. А этот – воин. Девять рублей. Яков аж поперхнулся. — Бабушка! Да вы что?! — Он посмотрел на тощего подростка. — И вид... ну, скажем прямо, не принц. Аня не вмешивалась. Она смотрела на котенка, и в ее глазах светилась такая нежность и желание, что Якову стало неловко за свой торг. Она присела еще ниже. — Иди сюда, Грозный, — ласково позвала она. Котенок, к удивлению Якова, подошел! Не спеша, с достоинством. Потом тычком холодного носа ткнул Аню в руку и громко замурлыкал. Аня осторожно погладила его по голове, почесала за большим ухом. Мурлыканье усилилось. — Видите? — торжествующе сказала бабка. — Сам выбрал хозяйку. Знает, кто его человек. Не каждая кошка на крысу пойдет – смелость нужна, а у этого – дух! Настоящий! Девять рублей – не обсуждается. Жалко, но для хорошей хозяйки – отдам. Яков видел, как Аня прижала котенка к себе, как тот доверчиво уткнулся мордой в ее шею. Решающий фактор был налицо. Ему он тоже очень понравился. Не за красоту, а за характер. — Ладно, ладно, бабушка, — Яков сдался, с легким ироничным вздохом достав кошелек. — Уговорили. Забираем вашего героя. Он отсчитал девять рублей. Бабка бережно, с каким-то уважением, передала котенка в руки Ане. Тот устроился у нее на руках, как будто так и было всегда, продолжая громко мурлыкать. — Спасибо, Яков Платонович, — тихо сказала Аня, глядя на него поверх головы котенка. В ее глазах светилась искренняя, теплая благодарность. — Он замечательный. — Она прижала котенка щекой. — Мы назовем его... Грозным, как бабушка и сказала. Потому что он... важный. Несмотря ни на что. — Иван Грозный, — кивнул Яков, чувствуя нелепый прилив счастья от улыбки девушки. — Звучит. Идемте? Обратная дорога была уже другой. Котенок, свернувшись клубочком на коленях Ани, мирно спал. Аня гладила его по мокрому еще боку, улыбка не сходила с ее лица. Она рассказывала о кошках, которые жили у них в интернате до войны, о том, как одна, Муська, ловила мышей прямо в столовой. Яков слушал, изредка вставляя реплику, наслаждаясь звуком ее голоса, ее непривычной легкостью. В машине пахло мокрой шерстью и... надеждой. Надеждой на что-то хорошее, простое. Ни слова о проблемах, об Андрее, о поиске дома. Только котенок, Аня и ее счастье. Которое он ей подарил. * * * Раннее утро в лагере "Лесной" началось не с привычного гула пробуждающейся жизни, а с оглушительного шума и гама. Крики, визг, громкий, победный лай... нет, не лай! Триумфальное кошачье мяуканье! Яков, только что севший за стол с утренними сводками охраны, вскочил как ошпаренный. Что случилось? Побег? Нападение? Сердце бешено заколотилось. Он выскочил из кабинета и ринулся на звук, доносившийся со стороны кухни и склада. У глухой стены склада, где стояли мусорные баки, собралась кучка детей. Петька, Лена, Сергей, еще несколько ребят помладше. Толпились и перепуганные няни – Мария Ивановна и Валентина Петровна. Все они, разинув рты, смотрели на землю перед стеной. В центре этого импровизированного амфитеатра стоял Грозный. Вернее, не стоял. Он сидел, выпрямившись во весь свой пока еще невеликий рост, с невероятным достоинством победителя. А в его зубах, перекинутая через клыки, болталась дохлая КРЫСА. Не мышь. Именно крыса. Большая, серая, откормленная, с длинным голым хвостом. И она была действительно больше самого котенка! Грозный держал ее крепко, его желтые глаза сияли гордостью. Он издал громкое, победное: "Мрррау!" – и тряхнул трофеем. — Видели?! Видели?! — Петька прыгал от восторга. — Он ее! Прямо так! Бдыщ! И в зубы! Она пищала! — Как тигр! — восхищенно прошептала Лена. Няни крестились. — Господи, помилуй... Такая тварь... А этот малыш... И тут Яков увидел Аню. Она стояла чуть в стороне, только что подбежав на шум. Лицо ее было бледным от изначального испуга, но теперь залилось ярким румянцем. Глаза сияли так, как он не видел их с момента их первой встречи в том злосчастном вагоне. Гордость, безмерная радость, облегчение и... счастье. Чистое, детское счастье. Она встретила его взгляд. И в этом взгляде было все: благодарность, торжество, разделенная с ним победа. Она не сказала ни слова. Она просто указала рукой на Грозного и его трофей, и ее сияющие глаза кричали: "Видели?! Видели, какого крысолова я выбрала?! Видели?!" Яков подошел ближе. Он смотрел на этого тощего, ушастого героя, на мертвую крысу, на сияющее лицо Ани. Все проблемы с Андреем, с Обкомом, с поиском дома, с отчетом – все это на мгновение отступило, стало мелким и неважным. Он видел ЕЕ счастье. Счастье, которое он ей подарил. Его жест, его забота принесли этот свет в ее глаза. Его Грозный оказался настоящим воином. Он не смог сдержать широкой, искренней улыбки. Улыбки облегчения и глубочайшего удовлетворения. — Видел, Анна Викторовна, — сказал он громко, так, чтобы слышали все. Голос его звучал тепло и твердо. — Видел. Настоящий герой! Бабушка не обманула. — Он посмотрел на сияющую Аню. — Вы выбрали отлично. Он был счастлив. Счастлив, что она счастлива. Была победа. Их маленькая, общая победа. И крысолов Грозный стал ее символом.