В плену ревности

Ночь опускалась на лагерь Лесной пеленой непроглядной темени. Штольман вдыхал морозный воздух, пахнущий дымом и отчаянно злился на такую подлость друга. Приехал тайком! Чтобы увезти ее. Перед его глазами встал образ Анны, какой он мельком увидел девушку утром, перед своим отъездом. Она шла по коридору, и что-то было в ней не так, что-то новое, чего он сразу не понял, заторопленный собственными мыслями. А теперь это всплыло в памяти с пугающей четкостью. Темные волосы, обычно собранные в тугой, неумолимый узел, были распущены. Они лежали на плечах тяжелой, блестящей волной, смягчая строгие линии ее лица. И платье на ней было не обычное, рабочее, а какое-то другое, нарядное, подчеркивающее стан. Она готовилась?! Ждала гостя? И гость приехал. На своей черной, бесшумной Волге. С документами, с уверенностью, с московским лоском. И провел с ней пять часов. О чем они говорили? О доме в Яблоново? О будущем? О ее будущем? Том самом, блестящем, которое он, Яков, не мог ей предложить, запертый здесь, в этой богом забытой глуши, в вечной борьбе с системой, с нищетой, с прошлым? Штольману стало дурно Он представил их разговор. Тихую, теплую столовую. Ровный, убедительный голос Андрея. Ее внимательный взгляд, возможно, улыбку. Ее распущенные волосы, к которым он, Яков, боялся прикоснуться даже взглядом. Представил, и внутри все сжалось в тугой, болезненный комок ревности и гнева. Гнева не на нее, никогда на нее, а на него, Волкова, с его легкими победами и заранее подготовленными решениями. И на самого себя — за эту немощь, за эту усталость, за это вечное отставание от соперника, за невозможность дать Анне то, что она, безусловно, заслуживала. Яков так и не поставил свою подпись в журнале. Развернулся и тяжелыми, гулкими шагами пошел в темноту, оставляя за собой на свежем снегу следы грязи и неразрешенных, горьких вопросов. Тишина ночи, только что казавшаяся такой мирной, теперь была полна невысказанных упреков и зловещего предчувствия. Он вошел в свой кабинет, щелкнул выключателем. Яркий свет люминесцентной лампы больно ударил по глазам. Комната была пуста и холодна. Он сбросил с себя грязную куртку, швырнул ее на стул, подошел к столу. И замер. На столе, рядом с его телефонным аппаратом, лежал плотный канцелярский конверт из хорошей, плотной бумаги. На нем не было никаких надписей. Он лежал ровно, параллельно краю стола, будто его аккуратно положили, стараясь не помять. Яков знал этот почерк. Знакомый, уверенный нажим. Он медленно протянул руку, взял конверт. Он был уже вскрыт. Внутри лежала пачка документов с грифом Совершенно секретно и знаком отдела ЦК. И поверх них — небольшой листок, оторванный от блокнота. На нем было написано всего несколько слов. Яков, документы для тебя. Все утверждено. Обсудили с Анной Викторовной. А. Обсудили. Пять часов. Он судорожно сглотнул комок в горле, сжал конверт в руке так, что бумага смялась. Потом, с силой швырнул его обратно на стол. Конверт скользнул и упал на пол, рассылая белые листы. Штольман не стал их собирать. Он погасил свет и, не раздеваясь, рухнул на жесткий кожаный диван, стоявший в углу кабинета. Темнота и тишина обрушились на него, но не принесли покоя. За закрытыми веками танцевали цифры — 13:40, 18:20 — и образы: ее улыбка, обращенная не к нему, ее волосы, его уверенная поза. Яков провалился в тяжелый, беспокойный сон. Ему снилось, что он стоит за стеклом столовой и видит их. Андрей что-то говорит, смотрит на Анну тем внимательным, чуть грустным взглядом, который Яков теперь ненавидел. И она слушает, вся обратившись в слух, и на ее лице — интерес, доверие, может быть, даже восхищение. А потом Андрей замолкает, и в его глазах читается то самое, что Яков всегда боялся увидеть — личную заинтересованность, нечто большее, чем просто участие. Он делает шаг к ней. И Анна… она не отступает. Она смотрит на Волкова, и в ее глазах нет ни страха, ни сопротивления. И тогда он наклоняется и целует ее. И Аня… ему снилось, что она отвечает на поцелуй. Ее руки поднимаются, касаются его плеч, и она целует его в ответ, мягко, но без тени сомнения. Яков застонал во сне, пытаясь закричать, чтобы остановить это, чтобы разбить стекло, но не мог издать ни звука. Он был парализован, прикован к месту, чтобы быть свидетелем этого предательства, этой невыносимой пытки. Штольман проснулся от собственного стона. Вскочил с дивана, сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало. В комнате было холодно и темно. Предрассветный сизый свет едва проникал в окно. Он был совершенно разбит, опустошен, несчастен. Этот сон казался таким реальным, таким правдивым, что затмил собой все его разумные доводы. Яков видел это. Он знал. Анна ответила Андрею. Значит, в ее сердце что-то есть. Значит, та блестящая, московская жизнь, которую он не мог ей дать, все же манила ее. Яков встал, плечи его были сгорблены, будто на них давила невидимая тяжесть. Не зажигая света, не глядя на белые листы, валявшиеся на полу, он вышел из кабинета. Ему нужно было на воздух. Ему нужно было в Яблоново. Туда, где был хоть какой-то смысл. Туда, где можно было рубить, ломать, строить, заглушая физической болью боль душевную. Он не зашел к ней. Не постучал в ее дверь. Не спросил. Штольман сел в свою Волгу и уехал, оставив лагерь спать в хмурое ноябрьское утро. --- Усадьба Яблоново встретила его холодным, неприветливым безмолвием. Рассвет только-только занимался, окрашивая небо в грязно-серые тона. Скелеты голых деревьев в парке тянули к нему черные, корявые ветви. Руины главного дома стояли мрачные и подавляющие, словно напоминая о тщетности всех его усилий. Яков вышел из машины и, не раздумывая, направился к дому. Он не стал составлять планы, не стал обходить объект, проверяя работу. Им двигала слепая, яростная потребность в действии, в разрушении. Он схватил первую попавшуюся под руку лом и с силой, происходившей из самой глубины его отчаяния, вонзил ее в полуистлевшие доски заколоченного окна. Дерево с треском поддалось, осколки стекла и щепа полетели во все стороны. Он работал как одержимый, не чувствуя усталости, не чувствуя холода. Он ломал, крушил, таскал тяжелые обломки кирпича и бревен, стирая руки в кровь. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с пылью и известкой, дыхание сбивалось, вырываясь из груди хриплыми, прерывистыми рыками. Это была не работа. Это было бегство. Побег от самого себя, от своих мыслей, от образов, преследовавших его. Он крушил старые стены, а на самом деле пытался разрушить стену собственной ревности, чувства несправедливости и страха. Страха потерять то, что даже не успел назвать своим. Он не слышал, как подъехал грузовик с рабочими из лагеря. Не видел, как они, переглянувшись, осторожно принялись за работу поодаль, стараясь не попадаться ему на глаза. Его мир сузился до площади в несколько квадратных метров, заваленных битым кирпичом и щепой. И только когда солнце поднялось выше, озарив бледным светом все разрушение, которое он учинил, он остановился, оперся на лом и задышал, как загнанный зверь. Тело ныло и гудело, руки дрожали от перенапряжения. Но внутренняя буря не утихала. Она лишь притихла на время, чтобы с новой силой накатиться при первом же воспоминании. И это воспоминание пришло вместе со звуком подъезжающей машины. Он обернулся. Из кабины грузовика, что привез рабочих, выпрыгнула она. Анна. Она была одета в простую телогрейку и ватные штаны, на голове — платок. Но даже в этой утилитарной одежде он увидел ту самую, новую, незнакомую ему женщину, которая мерещилась ему всю ночь. Она шла к нему, неся в руках термос и сверток, вероятно, с едой. На ее лице было выражение сосредоточенной серьезности, может быть, даже тревоги. Возможно, она хотела рассказать ему о вчерашнем разговоре, передать конверт, объяснить, быть честной. Возможно, она просто привезла завтрак. Но Яков увидел лишь это — ее приход. И его, выстраданное за ночь, одиночество, его ревность, его усталость — все это слилось в один мгновенный, ядовитый импульс. Он отвернулся и демонстративно снова взялся за лом, принявшись откалывать куски штукатурки от стены. — Яков Платонович, — услышал он ее голос совсем рядом. Он был тихим, немного неуверенным. Он сделал вид, что не слышит, продолжая долбить стену. — Я привезла вам поесть. И чай горячий. Вы, наверное, с утра ничего ели. Яков обернулся, но смотрел не на нее, а куда-то поверх ее головы. Его взгляд был пустым, ледяным. — Спасибо. Положите в сторожку. Я потом. Его голос прозвучал глухо, отчужденно. Штольман видел, как Анна слегка вздрогнула, как на ее лице промелькнуло недоумение, сменившееся обидой. Она постояла секунду, потом молча кивнула и пошла к небольшой уцелевшей пристройке, где они оборудовали себе подобие штаба. Он наблюдал за ней краем глаза, и каждая клетка его тела кричала от желания подойти, сказать, что это не к ней, что он просто устал, что он не спал, что этот чертов сон… Но он сжал зубы и снова обрушился на стену. Его молчание, его холодность были его защитой, его крепостью. Хрупкой и ненадежной, но единственной, что у него оставалось. Анна вышла из сторожки и, не глядя на него, направилась к группе старших ребят, которые разбирали завал в другом конце здания. Он слышал, как она что-то им говорит, ее голос звучал ровно, деловито, но без обычной теплоты. Аня была ранена. И Штольман это видел. И от этого ему становилось еще больнее и еще злее — в первую очередь на самого себя. Так прошел час. Два. Они работали, не пересекаясь, находясь в одном пространстве, но разделенные невидимой, холодной стеной. Он — в своем плену гнева и подозрений. Она — в коконе обиды и непонимания. Ветер усиливался, пробирая до костей. Небо затянулось сплошной серой пеленой, предвещая скорый снег. Аня, закончив с ребятами, постояла немного, глядя на его спину. Потом, словно приняв какое-то решение, она отослала мальчишек и медленно направилась к нему. Яков почувствовал ее приближение, но не обернулся, продолжая ворочать тяжелое бревно. — Яков Платонович, — снова позвала она, на этот раз более твердо. Он бросил бревно, оно с глухим стуком упало на землю. Выпрямился, наконец повернулся к ней. Его лицо было непроницаемым. — Что, Анна Викторовна? Отчет о проделанной работе хотите заслушать? Или, может, московские гости передали еще какие-то поручения? Он не планировал говорить это. Эти слова вырвались сами, пропитанные желчью и той самой, приснившейся ему, картинкой. Аня отшатнулась, будто он ударил ее. Глаза ее широко раскрылись от изумления и боли. Она смотрела на него, ища в его взгляде хоть каплю насмешки, шутки, но находила лишь холодную, жесткую непробиваемость. — Что… что вы хотите этим сказать? — тихо спросила она. — А что, разве не ясно? — Штольман сделал шаг вперед, и его голос зазвучал громче, срываясь на хрип. — Ну что, Волков вам все условия расписал? Пять часов — можно целый план жизни разработать. Учеба в Москве, карьера, квартира… Переводчик, МИД, весь мир у ног… Заманчиво, да? Очень разумно. Логично. Он выпалил это скороговоркой, почти не думая, выплескивая наружу все, что копилось и мучило его всю ночь и все утро. Аня слушала его, и сначала на ее лице было одно недоумение, потом оно стало медленно меняться. Обида уступала место чему-то другому — гордости, гневу, достоинству. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, подняла подбородок. — А что, — ее голос прозвучал тихо, но отчетливо, и в нем не было и тени робости, — я должна была отказаться его слушать? Зажать уши и убежать? Это преступление, что ли?! Эти слова, сказанные спокойно, почти обезличенно, стали последней каплей. Та стена, которую он так тщательно выстраивал, рухнула в одно мгновение. Вся его сдержанность, вся выдержка, весь контроль испарились, сожженные белой, всепоглощающей яростью. — Я все сломал ради вас! — закричал Штольман так, что эхо отозвалось в руинах, и ребята вдалеке замерли, испуганно обернувшись на шум. — Все! Карьеру, связи, репутацию, себя старого, того идиота, который верил в систему! Мне мстят, Семенов рыщет, как шакал, ищет, за что ухватиться, а я… я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, думая, хватит ли еды, не заболел ли кто, не подкрался ли к забору какой-нибудь негодяй... Я воюю с идиотами из райисполкома, вру, подкупаю, ворую материалы, рискую трибуналом! Ради чего? Ради того, чтобы вы слушали разумные речи какого-то кремлевского функционера, который приезжает на часок на своей теплой Волге, раздает советы и уезжает обратно в свою комфортную жизнь? Он может предложить вам целый мир? А я… я… Голос его сорвался, перешел в шепот, хриплый и надломленный. Он задыхался, грудь судорожно вздымалась, в глазах стояли непролитые слезы бессилия и боли. — Я просто хочу быть там, где ты! — выдохнул он, и это прозвучало как последнее, самое страшное признание. — Вот и все. Просто быть рядом. Знать, что ты… что ты здесь. Не в Москве. Не в каком-то МИДе. А здесь. Со мной. Он умолк, опустив голову. Силы покинули его. Он стоял, тяжело дыша, и ждал. Ждал ее ответа. Ждал оправданий, возражений, может быть, даже жалости. Но Анна молчала, не собираясь ни извиняться, ни оправдываться. Штольман поднял на нее глаза. И увидел, что она смотрит на него. Не с обидой, не с гневом. Ее взгляд был странным — широко открытым, глубоким, будто она впервые видела его настоящего, без масок, без панциря, всего — уставшего, измученного, испуганного, беззащитного. Аня видела всю глубину его жертвы, всю силу его чувства, которое он так тщательно скрывал за маской начальника и чекиста. И тогда она сделала шаг. Не торопясь, осторожно, серьезно. Ее лицо было сосредоточено, будто она выполняла какую-то очень важную, решающую работу. Штольман замер, не понимая, что происходит. Его гнев еще кипел в жилах, дыхание все еще было тяжелым, и он не мог сообразить, зачем Аня приближается, что она хочет сделать. Она подошла вплотную. Подняла лицо к его лицу. Он мог видеть каждую ресницу, каждую родинку на ее бледной коже, отражение своего потерянного лица в ее темных, серьезных глазах. Аня смотрела на него так пристально, так глубоко, словно читала самую сокровенную надпись на самой дальней стене его души. Потом она медленно, почти невесомо, подняла руку и коснулась пальцами его щеки, задевая жесткую щетину. Прикосновение было прохладным и легким, как падающий снег. Яков вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Он был парализован, загипнотизирован этим взглядом, этим прикосновением. И тогда она поднялась на цыпочки, и ее лицо приблизилось к его лицу. Яков все еще не понимал, не верил, что это происходит наяву, а не в очередном кошмаре. Он видел, как ее глаза закрываются, чувствовал ее теплое, неровное дыхание на своих губах. И потом… потом была только эта заветная сладость. Нежность. Ее губы коснулись его губ. Сначала несмело, почти робко, вопросительно. Потом увереннее, крепче. Это был не страстный, требовательный поцелуй. Это было тихое, целительное прикосновение. Ответ на всю его боль. Прощение за всю его глупость. Признание. Принятие. Это был поцелуй, который ставил точку на всех словах, на всех сомнениях, на всей ревности. Он замер в ступоре на секунду, может, две. Его разум отказывался верить, тело онемело. А потом… потом что-то щелкнуло внутри. Какая-то плотина рухнула. Вся напряженность, вся ярость, вся усталость разом ушли, растворились в этом простом, тихом прикосновении. Яков ответил. Его руки, грубые, исцарапанные, сами нашли Анину спину, притянули девушку к себе, и он отвечал на ее поцелуй с жадностью утопающего, который наконец-то добрался до воздуха. Это была не страсть, а необходимость. Подтверждение. что он не один, его не предали. Что его услышали. Что его поняли. Они стояли так, среди развалин, под нависшим серым небом, и целовались, забыв о времени, о холоде, о том, что на них могут смотреть. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до звука их дыхания, смешавшегося воедино. – Я отказала Андрею Алексеевичу, - тихо сказала Аня. – Отказала? - с огромным облегчением переспросил Яков. – Ну конечно! - заверила его Аня. И теперь он поцеловал ее. Потом они оторвались друг от друга, но не отпустили. Просто стояли, прислонившись к друг другу и закрыв глаза. Дышали. Тяжело, прерывисто, но уже ровнее, уже спокойнее. Напряжение и ревность выдыхались, растворяясь в тишине старых руин. Не нужно было слов. Все уже было сказано. Все было понятно. Яков судорожно сжимал ее талию, а Аня, закрыв глаза, принимала эти объятия. - Не замерзла? - спросил он, согревая ее лоб и щеки поцелуями. – Нет, нет, – выдохнула Аня. – Хорошо, – улыбнулся Штольман. Они медленно, не отпуская полностью друг друга, направились обратно к группе. Ноги немного подкашивались, не столько от усталости, сколько от пережитого потрясения. Из-за деревьев уже виднелся колхозный грузовик, а рядом с ним – фигура поварихи, расставлявшей на импровизированном столе из досок кастрюли с дымящейся похлебкой и черный хлеб. Ребята, старательно изображавшие погруженность в работу, украдкой косились на них. Уловив новую, спокойную синхронность в их движениях, Петя что-то шепнул на ухо своему товарищу, и оба тут же сдержанно, в кулак, прыснули, тут же делая вид, что усердно копают лопатой. Яков, почувствовав на себе эти взгляды, не смутился и не отстранился. Наоборот, его осанка выпрямилась, в движениях появилась привычная, командная энергия. Он мягко отпустил руку Анны, но их плечи еще на мгновение соприкоснулись. — Сергей! — его голос прозвучал громко, уверенно и деловито, разносясь по морозному воздуху. — Как там с балкой над входом? Не просела после вчерашнего? Мужик в замасленной телогрейке оторвался от созерцания дымящейся миски, уважительно кивнул. —Да вроде ничего, Яков Платонович. Подклинили, как вы говорили. Держится. — После обеда еще разок проверим, — отдал распоряжение Штольман и направился к другим рабочим. Анна тем временем уже помогала поварихе разливать суп по мискам, ее лицо было спокойным, лишь легкий румянец на щеках выдавал недавнюю бурю эмоций. Она ловила на себе теплые, понимающие взгляды старших ребят и, встречаясь с ними глазами, чуть заметно улыбалась в ответ. Они видели. Они все видели и понимали без слов. И в их сдержанных, немного смущенных улыбках не было ни удивления, ни осуждения — лишь тихая, общая радость за них обоих, словно наконец-то встала на место последняя деталь в сложном механизме их маленького, хрупкого мира. Снег так и не пошел. Но казалось, что стало немного светлее и уже не так холодно.