Часть 6 Тот кто может остановиться.

У меня осталось одно свободное очко характеристик, и я долго смотрел на него, как на последний шанс изменить то, что уже, возможно, не подлежит исправлению, потому что каждый раз, когда я вижу в системе свои показатели, я не просто вижу цифры и буквы — я вижу отражение своей слабости, своего бессилия, того самого состояния, когда ты лежишь на асфальте, чувствуешь, как кровь стекает по виску, а мир сужается до одной точки — до лица того, кого не успел спасти. Я знал, что не могу позволить себе снова оказаться в таком положении, не после того, как однажды уже умер, не после того, как выбрал этот мир, не ради силы, не ради мести, а ради возможности просто жить, быть собой, слышать музыку, а не крики, но теперь, когда система требует от меня крови, когда каждый день — это новая ставка на выживание, я понимаю, что сила — это не роскошь, а необходимость, и потому я без колебаний направил последнее очко в характеристику, которая, как мне казалось, даст мне хоть какое-то преимущество перед теми, кто сильнее, быстрее, кто не знает, что такое страх. > **Система:** Сила повышена с F+ до D-. Я не почувствовал прилива энергии, не ощутил, как мышцы наполнились новой мощью, но знал, что теперь я физически сильнее мамы, и эта мысль вызывала во мне не гордость, а стыд, глубокий и тяжёлый, потому что она — единственное, что у меня осталось от чего-то настоящего, от чего-то живого, она работает, устаёт, приходит домой с улыбкой, которую, наверное, нацепляет, как маску, чтобы я не видел её усталости, её одиночества, её страха за меня, и вот я, её сын, измеряю своё превосходство над ней через цифры в системе, как будто это и есть мера моей ценности, как будто сила — это не способ защитить, а возможность доминировать, и мне хотелось крикнуть, что я не хотел этого, что я не просил ни системы, ни бога, ни этого мира, но слова застревали в горле, потому что я уже понял: никто не спрашивает, хочешь ли ты быть сильным. Тебя просто заставляют выбирать — быть сильным или быть сломанным. На кухне пахло бананами — сладковато, по-домашнему, как будто где-то в этом мире ещё существует нормальная жизнь, где дети сидят за столом, смеются, рассказывают о школе, а не врут о драках и не прячут синяки под воротником. Мама сидела за столом, с чашкой чая, с фотографией в рамке — Ко в детстве, с плюшевым совёнком, и, глядя на это, я почувствовал, как внутри что-то сжимается, потому что это — не я, это — не моя память, но я живу в этом теле, в этом доме, и должен играть роль, которую не просил. — Ко, будешь? — спросила она, протягивая банан. — Нет, — ответил я. — Ты раньше их любил. — Сейчас не хочу. Она посмотрела на меня не с раздражением, не с подозрением, а с чем-то другим — с тревогой, которую она старается спрятать, как будто боится, что, если скажет слишком много, я окончательно уйду, и я понял, что она уже видит: я не тот, кем был, что я стал чужим, что каждый мой жест, каждый взгляд — это маска, и она не знает, кто под ней. — Ты странный в последнее время, — сказала она. — Вечно шатаешься, приходишь домой избитый, костяшки в крови. Ты что, дерёшься? Я замер. Слова застряли. Я не мог сказать правду. О системе. О квестах. О боли, которая приходит, если не выполнить. О том, что я не Ко, что я не её сын, что я — чужой, который живёт в её доме, ест её еду, и при этом ломает всё, что она пытается построить. — Просто решил заняться спортом, — сказал я. — Спортом? — удивилась она. — Ты никогда этим не интересовался. — Передумал. Она молчала, смотрела в чашку, потом улыбнулась — слишком мягко, слишком грустно. — Ладно. Но костяшки? — Бомж полез в карман, — сказал я. — Сказал: «Дай мелочь». Я ответил: «Нет». Он сказал: «А что тогда у меня в руке?» Потом начал лапать. Вот и подрались. Она засмеялась, но это был не смех. Это был смех, которым люди прикрывают боль, когда понимают, что лгут, но не могут остановиться. — Давай без шуток, — сказала она. — Не хочешь — не говори. Я вышел. Без прощания. Без взгляда. Но внутри — буря. Я знал, что она подозревает. Что каждый день я приближаюсь к тому моменту, когда ложь рухнет, и тогда — что? Скажу правду? О боге? О смерти? О том, что я — не её сын? Или просто исчезну, как будто меня и не было? А может… избавиться? Мысль пронзила меня, как удар током. Не потому, что я хотел. А потому, что я понял: я могу. Я могу сделать так, чтобы она молчала. Навсегда. Но в следующий момент я почувствовал, как что-то внутри разрывается. — Нет, — вырвалось. — Нет. Я не трону её. Она — единственное, что у меня есть. Единственное настоящее. Если я потеряю её — я потеряю себя. Но как дальше? Как быть сильным — и не стать монстром? Как врать — и не перестать чувствовать? Я не знал. Я просто тренировался. Каждый день. Каждую ночь. Словно в мышцах — ответ. Через неделю я получил награду за выполнение ежедневных квестов, и, глядя на новое очко характеристик, я понял, что больше не могу позволить себе слабость, не после того, как однажды уже почувствовал, как система ломает мой глаз изнутри, не после того, как понял, что боль — это не наказание, а инструмент, и потому я вложил очко в стойкость, не ради победы, а ради того, чтобы выдержать следующее испытание, чтобы не сломаться, когда снова почувствую, как что-то внутри рвётся. > Система:Стойкость повышена с F+ до D-. Я не почувствовал прилива силы, но знал, что теперь я чуть ближе к тому, чтобы выжить, и это было всё, что имело значение. Через два дня система активировала новый квест. > **Еженедельный квест: активирован.** > **Сложность: C+.** > **Цель обнаружена.** Я пошёл. За светом. За указанием. Сердце — не в груди. В горле. Каждый шаг — как движение по лезвию. Свет привёл меня к общественному туалету. Запах мочи. Плесень. Грязь. Тишина, нарушаемая только хриплым смехом. Я открыл дверь. Внутри — двое. Один — огромный, жирный, в толстовке, пропахшей табаком и потом, с лицом, которое давно забыло, что такое сострадание. Другой — на коленях, руки раскрыты, по ним тушат сигарету. — Малой, — бросил толстяк, — тут занято. Вали. — Мне не нравится запах сигарет, — сказал я. — Уходите. — Малолетка, — ухмыльнулся он. — Совсем охренел? Ладно. Приходи за стену — и, может, оставлю в живых. — Если встанешь на четвереньки и начнёшь хрюкать, — сказал я, — может, и прощу. Бить не стану. Он взорвался. Как и нужно. Гнев — ошибка. А я — уже учился на чужих ошибках. > Статус цели: > Имя: Тоширо Кента > Возраст: 17 > Рост: 178 см > Вес: 97 кг > Сила: A- > Скорость: D > Стойкость: B > Выносливость: C- > Техника: C Сильный. Медленный. Жир — как броня. Но и как тюрьма. Я начал уклоняться. Дистанция. Лёгкие удары. Лол-кики в голень. Поддразнивание. Он бросался, как кабан. Я уходил, как тень. — Что, боишься приблизиться? — хрипел он. — Просто не хочу, чтобы твой жир прилип ко мне, — сказал я. Он рванул. Я — в сторону. Но не успел. Удар — в лицо. Сильный. Прямой. С хрустом. Нос сломан. Кровь — в рот. Слёзы — на щёки. Я отступил. Он — в атаку. Загнал в угол. Между стеной и кабинкой. Без выхода. Начал забивать. Как в прошлый раз. Как всегда. Как будто это — единственный язык, который он понимает. Я закрылся. Но не мог встать. Не мог дышать. Вот он. Момент, когда ты либо ломаешься — либо ломаешь. Я ударил. Коленом — в пах. Без чести. Без правил. Только выжить. Он согнулся. Я — вперёд. Колено — в нос. Сломал. Как он сломал мой. Упал. Я — на спину. Бил. По затылку. Сильно. Грязно. С яростью. С чувством, что это — не он. Это — тот, кто оставил меня умирать. Это — тот, кто смеялся, когда я падал. Это — я, который не смог спасти Вована. Я схватил его за голову. Потащил. В унитаз. Сунул лицом в воду. Смыв. Он задыхался. Хрипел. Плевался. Грязная вода — в нос, в рот, в глаза. Я смотрел. И — улыбнулся. Не от радости. От власти. Я решаю — дышит он или нет. Я решаю — жив он или нет. Но… я не хочу убивать. Я вытащил его. Бросил на пол. Бессознательный. Живой. Вышел. Снаружи — второй. Тот, кто был «пепельницей». Стоял. Дрожал. — Он жив? — спросил он. — Да. Ты можешь идти. Он кивнул. Побежал. Я смотрел ему вслед. Может… эти бои — не просто пытка? Может… я защищаю кого-то? Но в следующий момент — я почувствовал. Не гордость. Не облегчение. Только пустоту. И тень внутри, которая шепчет: Ты бы не остановился, если бы мог. Дома я умывался. Кровь — в раковину. Слёзы — не мои. Или мои. Я смотрел в зеркало. — Я обещал быть сильнее. Но не таким. Не тем, кто смеётся, когда другой задыхается. Я — Влад. Я умер, чтобы спасти друга. Я выбрал этот мир — потому что здесь можно быть собой. Где музыка — сильнее кулака. Где слова — важнее боли. А теперь я — в туалете. С разбитым носом. С улыбкой на губах. С чувством, что я — сильнее. Но… я не чувствую себя человеком. Я — ублюдок? Без чести. Без достоинства? Или… я просто ещё не сломался? Я не знаю. Но в этот момент — голос. Тот самый. > Ты остановился. Ты не убил. Ты не бросил его умирать. Значит — ты ещё не пропал. > Сильный — это не тот, кто может ударить. Сильный — тот, кто может остановиться. Я закрыл глаза. — Я не хочу быть монстром, — прошептал. — Я хочу быть человеком. Даже если это — слабо. Даже если это — больно. За окном шёл дождь. Тихий. Чистый. Где-то вдалеке — зазвучала музыка. Не из наушников. Не из магазина. Живая. Тонкая. Грустная. Как будто кто-то поёт, чтобы не сойти с ума. Я вышел. Не ради системы. Не ради квеста. А ради того, чтобы вспомнить — как звучит голос, который не требует крови.