Обезьянка. Вечер, Мысли и немного Табака

Вечер. На улице уже постепенно начинало садиться осеннее солнце, которое еще продолжало радовать жителей столицы своим теплом. Лучи уходящего заката окрашивали стены домов, заставляя фасад становиться ярче, а окна домов отбрасывать блики в глаза проходящих по дворам людей. Вся эта прекрасная картина была хорошо видна всем тем, кому посчастливилось жить на высоких этажах… Но не Юле. Хотя, даже если бы она там и пребывала, ее мало бы это интересовало. Зачем смотреть через окно комнаты туда, откуда спешил как можно скорее вернуться? Всё это бред, не больше. Комната Волковой располагалась на четвертом этаже классической девятиэтажки, окна которой «удачно» выходили на такой классический двор, в котором с радостными воплями продолжали носиться первоклашки. «Эхх, если бы они все знали, что некоторых из них может постигнуть после нескольких лет в школе… Наверное, они бы не были такими счастливыми, как сейчас» - размышляла вслух Юля, сидя у себя на кровати и слушая крики за окном. «Хотя, если подумать, для многих этих ребят момент поступления в школу значится ничуть не меньше, чем, например, покупка самой долгожданной вещи. Они этого долго ждали, столько об этом слышали и вуаля - их желание наконец-то исполнилось. Теперь надо каждый день рано вставать, носить строгую форму, сидеть на уроках и слушать преподавателя. Затем беситься на переменах, а после занятий нестись на стадион и играть там до того момента, пока либо не заканчивались силы, либо всех не разбирали по домам… Интересно, а я такой же была? Наверное, да» - вздохнула Волкова и решила закрыть окно, дабы избавиться от надоедливого шума. Встав с кровати и подойдя к открытой форточке, брюнетка кинула взгляд на валяющуюся на столе пачку сигарет, название которых невозможно была прочитать из-за ужасной потертости упаковки. «Черт, опять курить захотелось. Аааа, ебучая зависимость. А говорят, что все можно легко бросить - главное захотеть… Тот, кто это говорил, точно отправляется у меня в ад». «Ладно, ещё одна мне точно хуже не сделает» - проговаривает Юля, вытряхивая из пачки одну из немногих оставшихся сигарет.

***

Вообще, Волкова всю жизнь была образцовой комсомолкой и отличницей, несмотря на свои светлые волосы. Во всем слушалась родителей, не пила, не курила и не шаталась по улице с какими-то левыми чуваками. Все в семье ею восхищались и говорили, что еще чуть-чуть и поступление в университет уже в 14 лет (как почти произошло у героя «Теории Большого Взрыва») уже не за горами. Как же они ошибались… Последние несколько лет Юля могла спокойно описать словами: «Нахера. Я. Живу?». Кто-то незнакомый мог бы подумать, что в девочке проявился жесткий юношеский максимализм и ей хочется побыть независимой личностью. В целом, этот неизвестный был бы не так далек от тех предположений, что высказывались в семье нашей героини. «Побесится и успокоится. Для ее возраста это норма» - не переставала повторять Лариса, которой бороться с поведением дочери не доставляло особого удовольствия. Не просто конфликтовать с человеком, который до этого всю жизнь слушается тебя беспрекословно, а затем неожиданно начинает всё чаще и чаще запираться в комнате, слушать на полную музыку из проигрывателя, ничего не рассказывать о школе и ходить, постоянно бормоча себе что-то под нос. Хотя, справедливости ради, первое время Ларису ничего сильно не смущало и она списывала все на усталость от учебы и постоянных тренировок. Но где и снежинка, там и снег. А там где снег, там и снежный ком. Постепенно подозрения в отношении дочери начали перетекать сначала в вопросы, а затем и в ссоры. Поначалу все было просто: родитель спросит, ребенок не с охотой ответит, взрослый немного пожурит и на этом все закончится. Но такой «цветочно-букетный» период между Юлей и Ларисой продлился недолго. Постепенно мелкие ссоры перетекли в масштабные побоища, с криками и матами (все как полагается). Волкова-старшая никак не могла понять, что же происходит с ее любимой дочерью, в которой оставалось все меньше прилежности и жизнерадостности. Вместо этого пришло что-то холодное, злое и отрешенное, как будто вместо души установили промерзший насквозь камень. Оценки по некоторым предметам стремительно падали вниз, в спорте никаких продвижений не было и только «жесточайший похуизм» продолжал удерживать высокую планку. И вот когда начало казаться, что ничего хуже уже случиться не может, в дверной проем родительской спальни вошло оно… с черными, как смола, волосами и стрижкой, как у среднестатистического парня-подростка. Говорить много о том, что Лариса была приятно удивлена, много не надо. Всем и так все понятно. Надо лишь пояснить, что в тот день Юля узнала, что биологическое составляющее женщин впервые всех подвело и что можно быть представительницей «благородной профессии» даже без выхода на трассу. «Если бы ты знала, мама, что я еще и курю… Ну ладно. Это пусть останется тайной, а то точно наизнанку вывернут» - смеялась от своих мыслей брюнетка, сидя у себя в комнате под домашним арестом и продолжая выдыхать никотиновый дым через окно. Какое никакое, но развлечение.

***

«Ммм, как же хорошо. Сразу так спокойно становится и никакие крики уже не мешают. Нахрена я вообще решила это занятие бросить? А, верно. Я же начинаю новую жизнь» - ухмыльнулась черноволосая своим же догадкам. Потушив сигарету о блюдце, которое давно служило своеобразной пепельницей, Юля потянулась в сторону окна, чтобы закрыть его. Взявшись за ручку, десятиклассница уже было потянула ее на себя, как вдруг девушка резко замерла. На улице пробегала последняя школота, которая училась неподалеку от дома черноволосой. В этом небольшом, но очень шумном таборе беззаботности и детства, Волкова заметила маленькую девочку… с огненно-рыжими волосами, которая решительно неслась за своим другом, намереваясь огреть того сменной обувью. Юлю в этот момент как током ударило и она скорее потрясла головой, в надежде избавиться от нахлынувшего чувства. Вернув взгляд обратно во двор и уже никого в нем не увидев, брюнетка быстро закрыла окно и посмотрела на свое отражение. Оно было удивленным, с распахнутыми глазами, раскрасневшимся… И даже мозг, постоянно работающий внутри лохматой головы, перестал формулировать какие-либо понятные мысли. Теперь в нем проигрывалась свежая пластинка. С одной единственной фразой: «Я Лена»