Глава первая: Дом, милый дом.

      Одесса. Конец лета 1966 года.

      Стрекоча колесами по рельсам, электричка замедляла ход, подбираясь к знакомым очертаниям Одесского вокзала. За окном мелькали сначала пригородные сады, затем все чаще попадались старые одесские дворики, пока не выплыл во всей своей шумной, чуть потертой послевоенной красе вокзал – главные ворота Города. В одном из вагонов, у самого окна, сидела молодая девушка. Ее овальное лицо с четкими скулами и тонким, изящным носом было обращено к стремительно приближающемуся перрону.              Большие, миндалевидные глаза цвета светлой лазури широко смотрели на родные места, впитывая каждый знакомый с детства силуэт, длинные густые ресницы подчеркивали глубину этого взгляда – взгляда, в котором смешивались волнение, радость и легкая тревога.       Уши ловили каждый звук доносящейся с платформы суеты, но столь мягкой и спокойной, после Москвы и пяти лет обучения.              Это была Кира Гоцман. Дочь того самого Давида Марковича Гоцмана, чье имя двадцать лет назад гремело по всей Одессе, став символом победы над тьмой, пытавшейся вновь захлестнуть город в лихолетье 1946-го. Тогда легендарный начальник УГРО раскрыл и предотвратил чудовищный заговор остатков Абвера и украинских нацистов-коллаборационистов, отстояв мир для своих земляков.              Стройная, высокая для девушки, около 173 сантиметров, Кира казалась воплощением молодости и грации. Каштановые волосы, теплого оттенка, были аккуратно убраны в нехитрый пучок, открывая лицо с его мягкими, но выразительными чертами – высокими скулами, аккуратным подбородком и чуть вздернутым носом, придававшим лицу оттенок девичьей игривости и легкого аристократизма.              Сейчас, в предвкушении встречи, на ее светлой коже играл естественный румянец. Она знала, что стоит ей улыбнуться – и на щеках проступят милые ямочки, а чуть приподнятые брови придадут лицу то самое запоминающееся, чуть удивленное выражение. Внешне – классическая, очень симпатичная советская девушка. Но за этой внешностью скрывалась твердая воля и осознанный выбор.              Кира только что завершила обучение в престижной Академии МВД СССР в Москве. И не куда-нибудь, а именно в Одессу, в родной город, ее направили по распределению. Повезло – так говорили все знакомые. Но для Киры это было не просто везение, а закономерный этап пути, на который она ступила сознательно. Пути, проложенного по стопам отца. Пути в милицию.              Ее ждал Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности – ОБХСС. Не УГРО, как у отца в его легендарные времена, но все же – милиция. Свой участок фронта в борьбе за порядок. Сумка с нехитрыми пожитками и дипломом лежала на соседнем сиденье. Скоро она ступит на перрон, вдохнет соленый одесский воздух, смешанный с запахом угольной пыли и моря, и отправится домой – к Давиду Марковичу.       К отцу, чья тень была одновременно и гордостью, и вызовом. Дочь Гоцмана возвращалась. Не просто домой. На службу. И Одесса, вечно живая, шумная, со своими тайнами и противоречиями, ждала ее. Казалось, сам Город приветливо махал ей навстречу шумными толпами на перроне и криками носильщиков. Но Кира чувствовала – это лишь затишье перед новой жизнью, где ей предстоит доказать, что она не только дочь героя, но и милиционер Гоцман. Сама по себе.              

***

             Кира шагала по знакомым с детства улицам быстрее обычного. Чем ближе к дому, тем сильнее билось сердце. В руке она сжимала ручку чемодана, а в глазах светилось нетерпение. Вот он – их дом, узнаваемый по пышной герани на втором этаже и выщербленной ступеньке у входа. Она толкнула тяжелую парадную дверь.              Лестница пахла старым деревом, воском и едва уловимо – морем. Шаги эхом отдавались в подъезде. Дойдя до знакомой двери, Кира на мгновение замерла, сглатывая комок волнения, и решительно нажала на звонок.              Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стоял он. Давид Маркович Гоцман.              Двадцать лет, прошедшие с тех пор, как он спас город, оставили на нем свой отпечаток. Волосы, когда-то густые и темные, теперь были почти полностью седыми, коротко подстриженными. Лицо покрыла сеть морщин, особенно заметных у глаз и в уголках губ, но в этих глазах – таких же пронзительных, аналитических – горел живой, яркий огонек радости. Он казался чуть сутулее, чем в памяти дочери, но в его осанке, в широких плечах под простой домашней рубашкой, все еще чувствовалась внутренняя сила, несгибаемость старого милиционера.              – Кирочка! – вырвалось у него, и голос, чуть хрипловатый от возраста и былых невзгод, дрогнул. – Доченька моя! Наконец-то!              Он не стал ждать, пока она переступит порог. Широко шагнув вперед, Давид Маркович обнял дочь крепко, по-отцовски, прижимая к себе. Кира уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах табака «Беломор», одеколона «Шипр» и чего-то неуловимо родного, домашнего.              – Пап… – прошептала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. – Я дома.              Он отстранился, держа ее за плечи, и окинул долгим, пристальным взглядом – изучающим, гордым, бесконечно нежным.              – Выпускница Академии! – произнес он с подчеркнутой торжественностью, и на его морщинистом лице расплылась широкая, теплая улыбка, от которой его глаза превратились в узкие щелочки. – Посмотри на себя! Совсем взрослая. Красавица. И все – моя кровиночка. Заходи же, стой чего! Дорогая ты моя!              Он подхватил ее чемодан и почти втолкнул в квартиру. В прихожей было тесно и уютно: вешалка, доверху набитая одеждой, старый зонт в углу, знакомый коврик у двери. Запах борща и свежего хлеба витал в воздухе.              – Снимай скорее, устраивайся! – суетился Давид Маркович, ставя чемодан. – Я знал, когда твой поезд, все высчитал. Борщ как раз доваривается, по-одесски, с фасолью. Твой любимый. И сало свежее есть, от Семеныча с рынка.              Кира сбросила легкое летнее пальто, повесила его и повернулась к отцу. Его радость была такой искренней, такой всепоглощающей, что ее собственная тревога и мысли о предстоящей службе на мгновение отступили. Она ответила ему своей знаменитой улыбкой – широкой, открытой, от которой на щеках проступили милые ямочки, а глаза засияли той самой светлой лазурью.              – Пап, ты меня сейчас так накормишь, что я завтра на службу не влезу! – рассмеялась она, следуя за ним в крохотную кухню, где уже кипел самовар на столе, покрытом вышитой скатертью.              – Пустяки! – махнул рукой Давид Маркович, разливая борщ по тарелкам. – Молодая, все сгорит. Главное – дома. – Он поставил перед ней тарелку и сел напротив, не сводя с нее глаз. – Ну, рассказывай, дочка. Все-все. Москва, Академия… И главное – распределение! Куда ж тебя, умницу нашу, определили? – В его вопросе звучала отцовская гордость и профессиональное любопытство ветерана МВД.              Кира взяла ложку, встретившись с отцом взглядом. В его глазах читалась не только радость, но и то самое внимание, та самая проницательность, которая когда-то разгадывала заговоры. Она сделала глубокий вдох.              – В ОБХСС, пап, – четко сказала она. – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Здесь, в Одессе.              Мгновение Давид Маркович молчал. Его взгляд стал чуть более пристальным, оценивающим. Легкая тень – не разочарования, но скорее размышления – скользнула по его лицу. Он медленно кивнул, поправляя очки на переносице – его старый, привычный жест.              – ОБХСС… – протянул он. – Дело серьезное, Кирюша. Хлебное место для воришек в нашем городе-порте. – Он улыбнулся снова, но в улыбке появилась едва уловимая жесткость профессионала. – Не УГРО, конечно… Но служба. Настоящая. Добро пожаловать в окопы, дочка. Рассказывай подробнее.              И Кира поняла: радость встречи была лишь прелюдией. Теперь начинался разговор по-настоящему. Разговор между милиционером Гоцманом – ветераном, и милиционером Гоцман – новобранцем. Дочь легенды только что ступила на свою тропу. А Одесса, с ее вечным солнцем, морем и подспудными течениями, ждала их обоих.              ***              Кухня Гоцманов. Ранний вечер.              Самовар на столе тихо потрескивал углями, наполняя кухню уютным жаром и легким запахом дыма. За окном, распахнутым в старый одесский дворик, постепенно стихал гул дня: редкие гудки пароходов в порту, отдаленный звонок трамвая на Дерибасовской, смех ребятни, гонявшей мяч под акациями. Из открытого окна соседней квартиры лилась негромкая музыка – советская эстрада по радио: «Родительский дом – начало начал…» Голос певицы смешивался с шелестом листьев и доносившимися обрывками разговоров – вечный, живой саундтрек Города.              Кира, согревая руки о граненый стакан с горячим чаем, утопая в аромате борща и свежего ржаного хлеба, рассказывала. Пять лет московской жизни выплескивались наружу потоком ярких воспоминаний, окрашенных теплотой возвращения.              – ...а дорога-то, пап, знаешь, какая? – Она оживленно жестикулировала ложкой. – Чуть не опоздала на поезд! Сумка развязалась прямо на Комсомольской, книги по уголовному праву раскатились по перрону! Добрые люди помогли собрать. Представляешь? Будущий милиционер, а сама – растяпа! – Она рассмеялась, и ямочки на щеках заиграли в свете лампы под абажуром.              Давид Маркович слушал, отложив ложку, облокотившись на стол. Его седые брови то удивленно взлетали, то хмурились в такт ее рассказам. В глазах – неподдельный интерес и та самая отеческая гордость, которая согревала сильнее самовара.              – А Академия… – Кира закатила глаза, но с улыбкой. – Профессор Калинников, наш по криминалистике! Ходит по аудитории, как лев в клетке, взгляд – буравчик. Спрашивает: – Гоцман! Классификация следов обуви по способу изготовления подошвы? – А у меня в голове – полный мандраж, все перепуталось! Но вспомнила твои слова: «Главное – системность, Кирюша». Выпалила как по писаному! Он только бровью повел: – Принято. Садитесь. – Ох, и вздохнула я тогда… – Она сделала комично-драматический жест рукой к сердцу.              – Молодец, – одобрительно кивнул отец, его глаза сузились от удовольствия. – Калинникова я помню, строг, но справедлив. Знающий мужик. Значит, дочка моя и с такими справляется!              – Справлялась! – подтвердила Кира. – Особенно на практике в московском ОБХСС интересно было. Помню, первый выезд – склад какой-то. Там такая афера с мукой! «Недостача» по бумагам, а на деле – подмена сортов, левые накладные. Наш старший, майор Седов, меня, зеленую, сразу в гущу событий: – Гоцман, смотри, запоминай, как бумаги «дышат», когда врут! – И правда, пап, научился глаз затачивать на эти нестыковки. Хотя… – она понизила голос, – первый раз, когда задержали главного бухгалтера, такого солидного дяденьку, а он потом в кабинете рыдал… Мне даже неловко стало. Но Седов сказал: – Работа, товарищ лейтенант. Социалистическая собственность – не его личный кошелек.              – Правильно сказал! – твердо поддержал Давид Маркович, постучав костяшками пальцев по столу. – В ОБХСС сердце мягким быть не должно. Хищник он и есть хищник, хоть в очках, хоть в галстуке. Запомни это, Кирюша.              – Помню, пап, – серьезно ответила Кира. Потом лицо ее вновь озарила улыбка. – Но не думай, что только учеба да практика! Веселились же! После сессии – в Парк Горького, на каток зимой, летом – на Москву-реку. У нас курс дружный был. Танцы в клубе Академии… Ой, пап, там один лейтенант-артиллерист так смешно танцевал, как робот! Все хохотали! И песни под гитару до утра… «Атланты» наши, одесские, всегда были хитом!              Она говорила, и перед отцом вставала картина: его девочка, уже не девочка, а сильная, умная, красивая женщина в милицейской форме, проходящая суровую школу столичной Академии, но не растерявшая ни юношеского задора, ни одесской теплоты. Он видел, как она грызла гранит науки, как краснела перед строгим профессором, как смеялась с друзьями, как впервые почувствовала тяжесть ответственности на практике. Гордость распирала его грудь, теплая и щемящая.              – А экзамен по оперативно-розыскной деятельности! – продолжала Кира, разогнавшись. – Ночь не спала, конспекты глотала. Зашла в аудиторию – а там целая комиссия! Полковник из ГУВД Москвы приехал. Ноги подкосились. Но вспомнила опять тебя: «Страх – плохой советчик. Думай о деле». Взяла билет – как раз про розыск похищенных товаров народного потребления по «левым» кооперативам. И понеслось! Столько начиталась, столько на практике видела… Отвечала, пока полковник не остановил: – Хватит, товарищ курсант, отлично! Пять! – – Она выдохнула, сияя. – Я потом весь день летала!              Давид Маркович не выдержал. Он встал, обошел стол и крепко, по-отцовски, обнял дочь за плечи, прижав ее голову к своей груди. Его голос слегка дрогнул:              – Умница ты моя. Золото. Не просто сдала – знаешь! Понимаешь! – Он отстранился, держа ее за плечи, и посмотрел прямо в ее сияющие лазурные глаза. – Дочка Давида Гоцмана… Выпускница Академии МВД СССР! Специалист ОБХСС! – Он произнес это громко, словно объявляя всему миру, и его морщинистое лицо светилось абсолютным, безграничным счастьем и гордостью. – Вот это подарок старику! Лучше всяких орденов!              Кира прижалась щекой к его шершавой щеке, чувствуя знакомую колючесть щетины и слыша учащенный стук его сердца.              – Спасибо, пап… – прошептала она. – За все. За веру.              Они вернулись к столу. Борщ остыл, но был по-прежнему вкусен. Давид Маркович подлил чаю из шипящего самовара. За окном окончательно стемнело. Музыка у соседей сменилась на что-то лирическое. Гул Города стал глуше, убаюкивающим. Слышался лишь редкий проезд машины да далекий гудок теплохода, уходящего в море. В кухне, залитой теплым светом лампы, пахло домашней едой, чаем и старым деревом мебели. Пахло детством. Пахло домом.              – Так значит, ОБХСС, – задумчиво повторил Давид Маркович, разминая кусочек хлеба. В его глазах светилась уже не только радость, но и профессиональный интерес. – Интересный участок, Кирюша. Очень. Особенно у нас, в Одессе-маме. – В его голосе появились знакомые Кире нотки – нотки опытного оперативника, знающего город вдоль и поперек. – Тут тебе и порт, и базары, и «цеховики»… Хитрющие ребята. Но… – Он посмотрел на дочь, и в его взгляде загорелся огонек азарта, тот самый, что горел в 46-м. – Ты – Гоцман. Ты справишься. А я… я всегда тут. Для консультации. Старый ворчун.              Кира улыбнулась, поднимая стакан с чаем. Ее глаза, цвета светлой лазури, отражали пламя керосиновой лампы и безмерное доверие к отцу.              – Договорились, пап. Старый ворчун и молодой специалист. – Она чокнулась с его стаканом. – За начало пути?              – За начало пути, дочка, – ответил Давид Маркович, и его стакан звонко встретился с ее стаканом в теплом, наполненном любовью и надеждой воздухе одесского кухонного вечера. За окном тихо пело радио, а город, их вечный, шумный, полный тайн город, засыпал, готовясь встретить завтрашний день – и первый служебный день милиционера Киры Давидовны Гоцман.              Кухня Гоцманов. Поздний вечер.              Тихий вечерний гул Одессы – перекличка далеких пароходов, скрип флюгера на крыше, последние аккорды радиопередачи из открытого окна соседей («Надежда – мой компас земной...») – струился в распахнутое окно кухни, смешиваясь с тиканьем ходиков на стене и довольным урчанием самовара. Кира и Давид Маркович допивали чай, разговор о предстоящей службе в ОБХСС постепенно сменился тишиной, полной теплого понимания. Вдруг в прихожей громыхнула дверь, и дом наполнился шумом – топотом детских ног, звонким голосом и мягким, успокаивающим женским.              – Пап! Мы пришли! Где она? Кира где? – загремел по-хозяйски мальчишеский голос, и через секунду в дверном проеме кухни, как отнюдь не маленький ураган, возник Миша Гоцман.              Шестнадцатилетний бутуз был весь в движении и эмоциях. Темные, чуть вихрящиеся на макушке волосы торчали из-под кепки-«аэродрома», сдвинутой на затылок. Щеки пылали румянцем после уличной беготни, карие глаза (унаследованные от матери) сияли озорством и нетерпением. Школьный ранец болтался на одном плече, форменная рубашка выбилась из брюк. За его спиной, снимая легкое пальто и поправляя аккуратно уложенные седые волосы, улыбалась Нора Гоцман. На ней было скромная юбка в мелкий цветочек и легкая блузка с шалью поверх плеч – она явно шла с работы. В руках – сетка с молоком, хлебом и парой яблок.              – Мишенька! Осторожней! – предупредила Нора, но ее глаза уже искали и нашли дочь. – Кирочка?!              – Мишка! Мама! – Кира вскочила со стула, ее лицо озарила та самая широкая, ямочками украшенная улыбка.              Миша, не раздумывая, бросился к сестре, вцепившись в нее руками, как однажды виденный Кирой в московском зоопарке ленивец.              – Приехала! Ура! Надолго? Покажешь милицейский значок? А пистолет у тебя есть? – Он выпаливал вопросы, не переводя дух, прыгая на месте.              – Здравствуй, богатырь! – Кира рассмеялась, крепко обняв брата и легонько приподняв его, несмотря на его солидный для шестнадцати лет вес. – Растешь не по дням! Значок покажу. Пистолет – нет! Мал еще. – Она, щелкнув по носу уверенного догоняющего ее в росте брата, перевела взгляд на мать, стоящую в дверях. В глазах Норы светились слезы радости и бесконечная нежность. – Мам! Я дома!              – Доченька моя… Родная… – Нора подошла, обняла дочь и сына вместе, прижимая их к себе. Ее руки, привыкшие к счетам и бумагам в портовой конторе, где она работала бухгалтером, были сильными и ласковыми. Она поцеловала Киру в лоб, потом в щеку, отстранилась, держа ее за плечи. – Выпускница… Совсем взрослая. Красавица. И такая… серьезная. – Она смахнула непослушную слезинку. – Устала с дороги? Голодная? Давид, ты ее хоть покормил нормально?              – Как не покормить? – Давид Маркович встал из-за стола, подошел к жене. Его движение было привычно подтянутым, собранным – даже дома в нем чувствовался милицейский стержень, несмотря на домашнюю рубашку и стоптанные тапки. Он поцеловал Нору в щеку. – Борщом по-одесски залил под завязку. Самовар кипит. Садись, Нора, отдохни. – Он помог ей снять шаль. – Мишка, отпусти сестру, дай маме раздеться! Видишь – сумки тяжелые.              – Пустяки, сумки, – отмахнулась Нора, но села на стул с облегчением. Ее лицо, с мягкими, добрыми чертами, светилось счастьем. Она не сводила глаз с дочери. – Рассказывай, солнышко! Все пять лет… как там? Москва? Учеба? Экзамены?              – Мам, а Кира теперь милиционер, как папа! – перебил Миша, наконец отпустив сестру и схватив со стола яблоко. Он с гордостью посмотрел на отца. – Пап же до сих пор в УГРО служит! Самый главный по бандитам! Правда, пап? – Он выпрямился, пытаясь копировать отцовскую выправку.              – Не самый главный, а начальник отдела, – поправил Давид Маркович, но в его голосе слышалась скрытая гордость за свою еще не законченную службу. Он потрепал сына по стриженому затылку. – И да, служу. Пока здоровье позволяет и Родина велит. А Кирюша наша – теперь боец другого фронта. В ОБХСС. С хитрющими воришками в белых воротничках бороться.              – В ОБХСС? – Нора приложила руку к щеке. – Ой, доченька… Это ж какая ответственность. Цифры, документы, схемы… Люди там хитрые, как одесские кошки.              – Я готова, мам, – уверенно сказала Кира, садясь рядом с ней. – Училась, практику проходила в московском отделе. Помнишь, писала? Как мы с майором Седовым аферу с меховыми шапками раскрывали? По документам – норка, а на складе – кролик подкрашенный!              – Помню, помню! – закивала Нора. – Так переживала за тебя тогда! Но ты же у нас умница, вылитая Гоцман! – Она гордо посмотрела на мужа.              – А тебя бандиты не боятся? – с набитым ртом спросил Миша, его взгляд перебегал с отца на сестру. – Папу все боятся! Говорят – Гоцман придет, всех порешает!              – Миша! – в один голос возмутились Нора и Давид Маркович.              – Никого папа не «порешает», – строго, но без злобы сказал Давид Маркович. – Закон есть. А в ОБХСС, Мишутка, часто вора и видеть не надо. Его по бумажке вычисляют. Как в математике. – Он подмигнул Кире. – Сестра твоя теперь – главный математик по ворам. С калькулятором и Уголовным кодексом Советского Союза.              – Математичка? – Миша поморщился, явно ожидавший чего-то более героического. – Ну… ладно. Зато дома будет! Будешь мне задачи помогать решать? А то у нас Марья Ивановна злая!              – Буду, бутуз, – заверила Кира, смеясь. – И по географии, и по истории. Расскажу, как Москва-река течет и как Красная площадь выглядит.              Вечер тек дальше, наполненный теплом и уютом семейного круга. Миша, подкрепившись, требовал подробностей о московской жизни, о строгих профессорах («А если засыпался на экзамене – сразу в тюрьму?»), о практике («А ты хоть раз настоящего преступника видела?»). Кира терпеливо отвечала, опуская самые мрачные подробности, делая акцент на интересных случаях, друзьях и даже смешных историях из общежития. Нора слушала, излучая тихую радость, подливала чай, резала хлеб. Давид Маркович сидел немного в стороне, курил свою вечную «Беломорку» у открытого окна, слушая дочь. Гордость за нее светилась в его проницательных глазах ветерана УГРО, знающего цену этой службы. Он кивал, когда она рассказывала о сложной практике, хмыкал одобрительно при упоминании имени строгого, но справедливого профессора.              – ...а потом этот бухгалтер, такой солидный дядя, – рассказывала Кира, – когда ему Седов предъявил все улики, аж заплакал! Говорит: – Товарищ майор, я же для семьи! Детям на сапоги! – А Седов ему: – Детям на сапоги – это зарплата, товарищ. А социалистическая собственность – не твой личный кошелек. И посадили его. На пять лет. – Она вздохнула. – Жалко, конечно, но… закон есть закон.              – Правильно! – твердо поддержал Давид Маркович, стряхивая пепел в пепельницу. Его голос звучал как приговор. – Слезами горю не поможешь. Украл – отвечай. Особенно у государства. В Одессе этого добра… – Он многозначительно махнул рукой в сторону окна, за которым спал огромный, сложный город-порт. – …хоть отбавляй. Будет работа у тебя, Кирюша, много работы.              Нора вздохнула, перекрестила дочь.              – Только ты осторожней, доченька. Люди озлобленные могут быть.              – Я не одна, мам. У нас коллектив. И папа рядом, – успокоила ее Кира, улыбаясь отцу.              – Всегда, дочка, – кивнул Давид Маркович. – Консультация старого опера – к твоим услугам. Хоть я и в УГРО, а гниль она одна – и в уголовнике, и в воре-казнокраде.              Позже, когда Миша, наконец, утомленный впечатлениями и борщом, начал клевать носом, а Нора повела его умываться и укладывать спать, Кира осталась с отцом на кухне. За окном горели редкие огоньки, доносился лишь шелест листьев и далекий гудок теплохода. Самовар остывал.              – Завтра первый день, – тихо сказал Давид Маркович, глядя в темноту за окном. Он снял очки, протер их платком. В его позе чувствовалась усталость долгого рабочего дня в уголовном розыске, но и готовность к новому. – Волнуешься?              – Немного, – призналась Кира. – Но больше… жду.              – Это правильно. Жди. И смотри в оба. В ОБХСС бумага – главная улика. И главная ловушка. – Он повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый огонек, что двадцать лет назад разгадывал заговоры. – Ты – Гоцман. У тебя в крови это. Спокойной ночи, товарищ лейтенант. Завтра – на службу.              – Спокойной ночи, пап, – прошептала Кира.              Она стояла у окна, слушая, как отец негромко разговаривает с Норой в соседней комнате, как ворчит сонный Миша. Гул спящей Одессы был ей колыбельной. Завтра начиналась ее война. Война с бумагами, цифрами и хитрыми людьми в белых воротничках.       Но сегодня она была просто дочерью, сестрой. Дома. В семье Гоцманов. Где папа все еще служил в УГРО, мама переживала, а младший брат мечтал о пистолете. Это был ее тыл. Крепкий и нерушимый.