Глава восьмая: Солнышко светит, да что-то темно

Одесса. Отдел ОБХСС. Обеденный перерыв.

             Воздух был пропитан запахом столовской солянки, дешевого табака и легкой апатии, всегда витающей в кабинетах после обеда. Петренко, разбирая заевший механизм своей зажигалки, ворчал себе под нос. Светлова что-то яростно стучала на печатной машинке, исправляя отчет. Коваль, развалившись на стуле, пытался попадать смятыми бумажками в корзину для мусора.              Кира сидела за своим столом, делая вид, что изучает ведомость по недостачам в универмаге «Детский мир». Ее поза была немного ссутуленной, взгляд – отсутствующим. Она изредка вздыхала, откладывала карандаш, смотрела в окно. Игра была тонкой, но виртуозной. Она изображала того самого «купленного» сотрудника, который смирился, сломался и теперь просто отрабатывает зарплату.              – Эй, Майорша, – окликнул ее Коваль, попав наконец бумажкой в цель. – Что это ты сегодня какая-то... битая? Неужели в «Детском мире» такое криминальное дно обнаружила? Директор плюшевых мишек воровал?              Кира слабо улыбнулась, не поднимая глаз.       – Хуже. Несовпадение в отчетности по карамельным петушкам. Три штуки. Аж дело завели. Вот где собака зарыта, – она произнесла это с такой фальшивой, наигранной усталостью, что Светлова даже оторвалась от машинки.              – Ой, брось, Кира, – сказала она, не без доли снисходительного сочувствия. – Все через это проходили. Первое громкое дело, первый щелчок по носу. Обидно, да. Зато звезды на погоны побыстрее сыпятся. – Она имела в виду ее внезапное повышение, которое все в отделе, естественно, связали с закрытием дела «Рыбснаб».              – Звезды – это хорошо, – тихо согласилась Кира, снова вздохнув. Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями, и добавила: – Просто... казалось, там такое... большое и нехорошее. А оказалось – мышиная возня. Ну, или мне так сказали. – Она бросила этот камень в воду очень искусно, с видом человека, который старается убедить в этом прежде всего себя.              Петренко хмыкнул, не отрываясь от зажигалки.       – А я тебе с самого начала говорил – не лезь в высокие материи. Бумага – она врет красиво. А те, кто ее сочиняют – еще красивше. Лучше голову морочить себе мелочевкой. Как Светлова. Она у нас специалист по карамельным петушкам. – Он бросил колкий взгляд на коллегу.              – А ты, Петренко, специалист по зажигалкам, которые не работают, – огрызнулась Светлова. – И хватит травить Кире душу. Дело закрыли, и слава богу. А то тут такое иногда вскроется... – Она многозначительно замолчала, давая понять, что знает больше, но не хочет пугать молодую коллегу.              Кира лишь кивнула, делая вид, что с обреченностью возвращается к своим петушкам. Она видела, что они купились. Видела, что они восприняли ее упадническое настроение как естественную реакцию на «предательство» системы и теперь относятся к ней с легким покровительственным сочувствием. Это было идеальное прикрытие. Ее больше не воспринимали как угрозу, как человека, который что-то ищет. Она стала своей – обиженной, но смирившейся.              – Ладно, хватит киснуть, – вдруг оживился Коваль. – Вечером в «Морячку»? Пиво за мой счет. Обсудим, как мировая мафия плюшевых мишек опутала наш город.              Кира снова улыбнулась, на этот раз чуть искреннее.       – Спасибо, но нет. Папа просил помочь с Мишкой, уроки там... да и не в настроении я.              – Ну, как знаешь, – Коваль легко отступил.              Они вернулись к своим делам, оставив ее в покое. Кризис, казалось, был исчерпан. Майор Гоцман «ушла в себя», и жизнь в отделе потекла по привычному руслу.              Только когда все отвернулись, взгляд Киры снова стал острым и собранным. Она аккуратно отодвинула ведомость с петушками и потянулась к стопке безобидных на вид справок по учету горюче-смазочных материалов на периферийных автобазах. Это была ее новая ниточка. По наводке отца, один из его старых «должников», диспетчер на автобазе, обмолвился о странных «сверхнормативных» расходах бензина на машины, которые якобы возили те самые ящики с «оборудованием» из порта. Она проверяла это сейчас, ища нестыковки.              Она не просто копала. Она рыла тоннель. Тихий, незаметный, идущий в обход главных укреплений врага. И ее коллеги, глядя на ее якобы расстроенное лицо, даже не подозревали, что под их носом ведется сложная, опасная оперативная работа. Они видели сломленную девочку. А она была терпеливым и очень опасным хищником. И ее охота только начиналась.

      

      Одесса. Съемная квартира Александра Волкова на Молдаванке. Ночь.

             Комната была уставлена картонными коробками с архивными делами, привезенными из московского депозитария под предлогом «плановой ревизии документации». Формально – Александр занимался рутинной бумажной работой, проверкой соответствия отчетности местной резидентуры общесоюзным стандартам. Идеальная легенда для аудитора.              Но он копал глубже. Он не вызывал никого на ковер, не устраивал допросов. Он сидел ночами, сравнивая сухие строчки отчетов о «пресеченных операциях» и «выявленных нарушениях» со сводками УГРО, которые ему удалось получить через свои каналы, и… со старыми, пыльными делами из архива самого одесского КГБ.              И аномалии лезли наружу. Как червяки из яблока с гнильцой.              Случай первый. В отчете резидентуры за прошлый год значилось: «Пресечена деятельность группы спекулянтов, осуществлявших незаконные валютные операции на сумму 50 тыс. руб. Изъято». В сводке УГРО за тот же период об этом деле – ни слова. Как будто его не существовало. А в старом архиве он нашел дело на похожую группу, фигуранты которой были… информаторами самого КГБ. Дело было закрыто «в связи с отсутствием состава преступления».              Случай второй. Отчет о «перекрытии канала контрабанды икор осетровых». Якобы изъято 100 кг. Но по данным таможни, которую он тихо проверил через человека в Москве, в тот период вообще не было зафиксировано ни одного подобного задержания. Зато в списке подарков к Новому году для «высокого московского начальства» от одесских товарищей значились… банки с икрой. Совпадение?              Он чувствовал это своей шкурой. Его здесь водили за нос. Местная резидентура не просто приукрашивала отчеты. Она откровенно их фабриковала, чтобы скрыть две вещи: собственную неэффективность и, что было куда хуже, собственную глубокую вовлеченность в коррупционные схемы. Они не боролись с тенью. Они были ее частью.              Его телефон, спецлиния, молчал. Никто из местных не звонил, не предлагал помощь, не приглашал на «совещания». Его игнорировали. Вежливо, но твердо. Он был чужаком, московским соглядатаем, и ему не доверяли.              Как-то раз он попытался вызвать к себе младшего оперуполномоченного, того самого, кто подписывал тот самый отчет об икре. Тот явился, щелкнул каблуками, был идеально вежлив. На все вопросы отвечал: «Так точно, товарищ майор!», «Сведения проверены!», «Нарушители привлечены!». Глаза – пустые, как у валета с игральной карты. Александр понимал – этот человек отрепетировал свои ответы с начальством. Он ничего не добьется.              Он был в ловушке. Он видел ложь, но не мог доказать ее, не имея доступа к реальным оперативным данным и живым свидетелям. Любая его попытка нажать могла быть истолкована как превышение полномочий. Его могли обвинить в срыве секретных операций. А местные, чувствуя угрозу, могли пойти на все, чтобы его нейтрализовать. «Несчастный случай». Уличное ограбление. Что угодно.              Он стоял у окна, глядя на темные улицы Одессы. Город, который встречал туристов солнцем и гостеприимством, повернулся к нему своей темной, холодной и абсолютно закрытой стороной. Он был один. С папкой сомнительных улик против целой системы.              И тогда он снова вспомнил о ней. О Кире Гоцман. Обиженной, но не сломленной. Оперуполномоченной ОБХСС, которая, как он чувствовал, вела свою собственную, тихую войну с той же системой. Она была здесь своим человеком. У нее были связи. И, что самое главное, у нее была причина ненавидеть тех, кто стоял за фальшивыми отчетами.              Она была его единственным потенциальным союзником в этом враждебном городе. Рискованным. Ненадежным. Но единственным.              Он принял решение. Ему нужен был не официальный контакт. Ему нужен был обмен. Информацией. Риском. Доверием, которого не существовало, но которое можно было попытаться заработать.              Он достал из сейфа чистый лист бумаги и начал писать. Не отчет. Не служебную записку. А список. Список нестыковок, аномалий, подозрительных фактов из тех самых отчетов. Без выводов. Без обвинений. Просто факты. Это был его крючок. Его попытка пробить лед недоверия между ними.              Он не знал, сработает ли это. Но другого выхода у него не было. Он чувствовал, что время работает против него. И что «большие шишки» в Москве, ждущие его отчета, не будут ждать вечно.       

      Венеция. Palazzo на Гранд-канале. Балкон с видом на закат.

             Воздух был сладким от запаха цветущих глициний, соленого морского бриза и дорогого табака.       Антон Сергеевич Волков, в прошлом Виталий Егорович Кречетов, известный в определенных кругах как Академик, откинулся в плетеном кресле, потягивая прохладный беллини. Рядом, опершись о резную балюстраду, стоял Чекан, Игорь Станиславович Чекан, а ныне Борис Леонидович Крылов, с наслаждением вдыхая аромат кубинской сигары. В глубине балкона, в тени, Ида Кашетинская, уже лет двадцать как известная как Ирина Дмитриевна Сомова, листала свежий номер International Herald Tribune.              Идиллия. Абсолютная, безмятежная. Поражение, ставшее победой, растянувшейся на двадцать лет и воплотившаяся в мраморных полах, антикварной мебели и безупречном сервисе.              – Борковский подтвердил поставки на следующей неделе, – лениво бросил Чекан, выпуская колечко дыма. – Никарагуанский канал работает как часы. Кофе, ром... и кое-что покрепче для наших друзей на Ближнем Востоке. Все под прикрытием банановой компании.              – Прекрасно, – Академик помешал беллини трубочкой с персиком в бокале. – Надо бы подумать о диверсификации. Слухи с Востока говорят, что вскоре взлетит спрос на электронные компоненты. Японские. Нелегально, разумеется.              – Скучно, – томно протянула Ида, не отрываясь от газеты. – Бананы, кофе, транзисторы... Где романтика, господа? Где большой риск и большой куш? – Она посмотрела на них, и в ее глазах играл старый, знакомый им обоим огонек азарта.              – Романтика, дорогая Ирина, – поправил очки Академик, – привела нас к двадцати годам изгнания. А эта... предсказуемая скука – к этому. – Он жестом указал на дворец, на канал, на всю Венецию у своих ног. – Я предпочитаю скуку.              – Кстати, об Одессе, – вдруг вспомнил Чекан, будто речь шла о давно забытом провинциальном городишке. – Пришел отчет. Та самая маленькая проблема... дочка Гоцмана. Успокоилась. Полностью погрузилась в рутину. Как мы и предполагали. А наш московский «аудитор»... – он усмехнулся, – ...увяз в бумажках. Ищет нестыковки в отчетах. Пусть ищет. Все чисто. Или будет чистым, если что.              Они помолчали, наслаждаясь моментом. Их паутина казалась им абсолютно прочной, незыблемой. Они были уверены, что контролируют каждую ниточку. Что любая угроза будет мгновенно замечена и нейтрализована их обширной сетью агентов, подкупленных чиновников и верных людей.              Они были как три старых, опытных тарантула, отдыхающих в центре своей идеально сплетенной сети. Они чувствовали каждую вибрацию, каждое касание. Но они были настолько уверены в своей силе, что давно перестали рассматривать мелких мух и комаров, попадающих в их сети, как угрозу. Они видели лишь добычу.              А тем временем, на самом краю их огромной, сложной паутины, уже сидели два других паука. Не такие большие, но куда более опасные в своей целеустремленности.              Один – паук-птицеед (Кира Гоцман). Методичный, терпеливый, ядовитый. Она не рвала сеть. Она тихо перегрызала по одной ниточке, ослабляя всю конструкцию, плетя свою, параллельную паутину из тихих договоренностей, старых долгов и собранных по крупицам фактов.              Другой – Сиднейский воронковый паук (Александр Волков). Один из самых опасных в мире. Он не сидел в засаде. Он активно искал лазейки, слабые места. Его яд был не в клыках, а в доступе к архивам, в аналитическом уме и в мандате из Москвы, который пока еще не отозвали. Он был чужим в этой сети, а значит, непредсказуемым.              Если бы три тарантула напрягли все свои чувствительные волоски, если бы они потратили не на отдых и планы по диверсификации, а на тщательный анализ «фонового шума» своей империи, они могли бы почувствовать эти две новые, тревожные вибрации. Уловить шелест чужих лапок на своих нитях.              Но они не чувствовали. Они были слишком далеко. Слишком уверены в себе. Слишком заняты большой игрой.              – Забавно, – вдруг произнесла Ида, откладывая газету. – Здесь пишут о новом витке «чисток» в советских органах. Какой-то Андропов наводит порядок. Говорят, он метит в председатели.              Академик лениво повернул голову.       – И что? Его «порядок» касается московских кабинетов. До нашей одесской скромной лавочки ему нет дела. – Он сделал еще глоток беллини. – А даже если и будет, мы – призраки. Мы – тень. Нас нельзя поймать, потому что нас официально не существует.              Он был абсолютно уверен в этом. Как был уверен двадцать лет назад, что его план с захватом Одессы безупречен. Он не учел тогда одного упрямого оперативника УГРО по имени Гоцман.              Сейчас он не учитывал его дочь и майора КГБ из Москвы. История, как ему казалось, учила его лишь тому, что нужно быть умнее и осторожнее. А на самом деле, она готовила ему новый урок. И учителями в нем должны были стать те, кого он с легкостью списал со счетов.