𓅪

      В гостиной пахло медом и лекарствами — Скэриэл не болел никогда по-нормальному, но на каждую его самоубийственную выходку Эдвард имел план лечения, и даже теперь, с началом учебы в Академии, медикаменты не отправились в долгий ящик, пригождаясь каждый раз, когда Скэриэл возвращался домой на выходные.              Эдвард сидел за столом, опершись локтем о поверхность, и смотрел на письмо. Бумага была плотной, шершавой, с гербом Академии, будто специально предназначалась для того, чтобы порезаться об острый край.              Лист в руке дрожал не от волнения, а от гнева, который Эдвард сдерживал уже не первую минуту. Присланное из Академии письмо было коротким и официальным, но за строчками протокольного вежливого формата скрывалась вся мерзость положения, в котором он оказался.              Каждое слово, выведенное выверенным канцелярским почерком — серьезно, письмо от руки в двадцать первом веке? — било по вискам: «Будьте любезны… требуется ваше присутствие… обсуждение поведения… подопечный Скэриэл Лоу… кабинет ректора Брума… десять утра… обязательное присутствие».              Он перечитывал снова и снова, будто что-то в формулировке могло измениться, будто между строк можно было отыскать спасительную оговорку. Но письмо оставалось тем же: прямым, равнодушным, как стены той самой Академии, где Скэриэлу с самого начала не были рады.              Скэриэл появился за спиной тихо. Он был босиком, в одной только вытертой футболке с длинными рукавами и мятых тренировочных штанах, волосы, еще влажные после душа, прилипли к лицу и шее.              — Прислали? — спросил он, и не дожидаясь ответа, заглянул ему за плечо. — Значит, слухи сработали.              Эдвард не ответил, медленно положил письмо на стол. Пальцы его напряглись, костяшки побелели. Все в его теле выдавало злость, давящую изнутри.              Скэриэл упал на диван, небрежно закинув ногу на ногу, с видом довольного преступника. Он выглядел так блаженно, будто готовился морально к свиданию, а не к разборке на грани социального линчевания.              — Они уверены, что ты едва меня терпишь. И это прекрасно, — Скэриэл притянул к себе брошенную им же ранее коробку шоколадных конфет. — Я бы сказал, они прямо ждали, когда им представится случай в этом убедиться. Удобно, когда взрослый из гетто не справляется с воспитанием. Им сразу все становится понятно.              — Мы не из гетто, — проговорил Эдвард устало, не поднимая глаз. — Они же думают, что мы из Центра. Или легенда изменилась?              — Неважно, — отмахнулся Скэриэл. — Они все равно не делают особой разницы между полукровкой из Центра или из Запретных земель, если, конечно, не лизать им сапоги. Я не чистокровный, ты — тем более. Мы на чужом поле, Эдвард, и они это чувствуют.              Эдвард бросил на него взгляд, в котором плескались раздражение и бессильное желание заткнуть этого самоуверенного мальчишку.              — Я уже пустил в стенах Академии нужный слух. Якобы ты меня поколачиваешь порой. Не только ради поддержания дисциплины, но и ради самоутверждения.              Он повернулся боком и задрал рукав. На предплечье — тусклые, почти исчезнувшие пятна синевы.              — Каз помог! — бодро отчитался Скэриэл. — У него такая тяжелая рука, не должно вызвать сомнений, что это следы побоев от взрослого, а не последствия какой-то драки.              Эдвард тяжело выдохнул и поднялся. Он подошел к окну — на улице было темно, и его лицо отразилось в стекле: невыспавшееся, злое.              — Ты в своем уме? — наконец спросил он, не поворачиваясь. — Ты позволил себе устроить драку с Котийяром. Подставил себя, и теперь… ты еще и рассказываешь чистокровным, будто я тебя избиваю?              Скэриэл кивнул без тени колебания.              — Ты не представляешь, как легко в это поверили. Им нужна картинка. Я — жестокий, проблемный подросток, чернь. Ты — жестокий родственник, который иначе не может справиться с такой проблемой и предпочитает срывать злость. Все красиво и правдоподобно.              Эдвард повернулся к нему.              — Ты уверен, что это имеет смысл?              Скэриэл подошел и положил ладонь на плечо Эдварда.              — Это выживание. Мы не в равных условиях, Эдвард. Я — полукровка, единственный в Академии. Они ждут от меня либо подчинения, либо провала. А ты… ты — мой шанс остаться в игре. В их глазах ты должен быть для меня угрозой, а не защитой.              Эдвард сбросил его руку.              — Это безумие.              — Это сработает, — ответил Скэриэл. — Они даже упустили ту часть, в которой меня могли отстоять префект и наставник, сразу перешли к вызову опекуна. Якобы потому что я еще несовершеннолетний, но все понимают, что это чушь. Но нам это только на руку.              Он снова сел, подтянул колено к груди. Лицо его оставалось спокойным, но под спокойствием пряталась та напряженная трепетная решимость, которую Эдвард не любил видеть в его глазах.              — Завтра, — продолжал Скэриэл, — ты должен выглядеть… не слишком респектабельно. Без костюма, без этой их чистокровной ухоженности. Мы живем в дерьме, помнишь? Дядя злой, все в доме трещит по швам, у племянника синяки. Чистокровки любят такие истории — они верят в них.              — Я не стану играть в это, — сказал Эдвард тихо.              Скэриэл поднял бровь.              — Ты уже в игре. Ты же не дашь им вынести решение без тебя? Просто представь, что со мной будет, если меня отчислят…              Он сделал такое лицо, что у Эдварда внутри все сжалось. Скэриэл играл сейчас, но проверять его реакцию на реальное отчисление Эдвард хотел меньше всего. Кто знает, примет ли он это с яростью или захочет снова «поэкспериментировать» и вскроет себе вены в порыве самоистязания.              Ответ был ясен.              Скэриэл встал и скрылся в спальне Эдварда. Принес оттуда черную рубашку, натянутую на вешалку, повертел ее в руке, покосился на него.              — Нет. Это не годится. Слишком прилично. Ты выглядишь в этом, как человек, у которого есть влияние.              — Я же не какой-то нищий из трущоб, — фыркнул Эдвард.              — Не завтра. Завтра ты — обозленный опекун, который иногда прикладывается к бутылке, а иногда — кулаками к своему подопечному, — Скэриэл поморщился. — Не хотел я создавать такой образ полукровок для них, но придется пожертвовать малым, чтобы достичь цели. Понимаешь?              Он бросил рубашку на диван и снова скрылся в комнате, вернулся, неся гордо старую кожаную куртку, и протянул ее Эдварду.              — Вот. Надень это. И джинсы. Без галстука, без начищенных ботинок. Может, берцы… Да, идеально будет.              Эдвард взглянул на вещь, как на змею, хотя это была добротная куртка. Видимо, теперь она будет вечно ассоциироваться у него с образом домашнего тирана.              — Ты превращаешь это в фарс.              — Нет. Я просто знаю, чего примерно они ждут. Им важна картинка, я им ее даю. Тебе останется только выглядеть так, будто ты с трудом терпишь меня, может, сорваться на мне там… Все остальное сделаю я.              На секунду повисла тишина. Сверху донесся глухой скрип — Джером шевельнулся во сне. Эдвард отстранено подумал о том, что нужно вписать в месячный бюджет покупку новой кровати — эта продавалась вместе с домом и в последние полгода рисковала каждую ночь развалиться прямо под Джеромом. Не хватало еще, чтобы он покалечился просто во сне.              За окном мелькнули огни транспорта, и Эдвард снова посмотрел на свое отражение в стекле. Он не знал, кем является теперь — опекуном, участником чужой игры или союзником, но знал одно: он верит Скэриэлу, верит в его маленький гениальный разум, в его актерский талант и в его великую цель.              Он взял куртку.              — Только попробуй провалить этот спектакль, — тихо сказал он. — И я буду месяц кормить вас с Джеромом перловкой. Будете оба давиться, а ты — еще и слушать его бубнеж.              Скэриэл усмехнулся.              — Эдвард, просто играй свою роль. Обо мне тебе не нужно тревожиться никогда.        𓅪       Воздух в кабинете ректора Брума казался стерильным.              Сама обстановка стремилась напомнить вошедшему, что он тут временно. Все здесь — от кожаных кресел с высокими изогнутыми спинками до стен холодного тона, на которых ровными рядами висели дипломы и сертификаты — дышало надменностью.              Молоденькая чистокровка-секретарша пригласила его войти, сообщив, что «ректор Брум ожидает», и Эдвард на секунду задержал дыхание.              Он должен был сыграть свою роль идеально, отбросив эмоции, и оставалось только радоваться, что встреча ему предстояла не с отцом Скэриэла. В его случае сдерживаться было бы очень тяжело, потому что чем больше Эдвард думал про всю эту дерьмовую ситуацию с рождением Скэриэла, чем больше раз ему приходилось смотреть, как того выгибает и ломает от боли после его… «работы», чем чаще он слышал от этого ребенка «моя жизнь не так уж и ценна в сравнении со свободой» — тем сильнее Эдварду хотелось разбить Уильяму Хитклифу лицо.              Эдвард вошел, и дверь за его спиной закрылась с мягким щелчком, словно отсекла путь назад. Он сделал три шага вглубь и остановился, как проинструктировал его Скэриэл, не глядя на присутствующих в упор, но и не опуская взгляд.              Он знал, как на него посмотрят. Он знал, что они скажут — или, скорее, чего не скажут. Его куртка выделялась в этом кабинете, как грязное пятно на ковре. Тяжелый материал потемнел от влаги на плечах — утро было сырым — и едва слышно скрипел, когда он двигался.              Выражение его лица, он смел надеяться, было сдержанным, чтобы избежать открытого вызова, но не дать себя загнать в роль прислуги.              Он выглядел здесь чужаком. И именно это сейчас было нужно.              В комнате находились четверо.              Ректор Брум смерил его оценивающим взглядом, как только Эдвард вошел. Он не встал, просто отложил ручку и сложил руки на столе. Улыбка на его лице не появилась. Она бы и не подошла к этому кабинету.              Преподаватель, видимо — седой, ублюдочно-надменный, смотрел на него поверх очков.              За спиной преподавателя стоял молодой человек. Префект дома Плуто, Рамси Мур.              Скэриэл предполагал, что префекта тоже могут пригласить, но не был уверен, сославшись на то, что тому часто приходится «отлучаться», разбираясь с делами особенно активных патрициев их дома. Он, пожалуй, выглядел наименее раздражающим, скорее… Скучающим. Казалось, еще минута — и он закатит глаза, потрет рукой их устало.              И последний — Дариус Котийяр. Словно вырезанный из рекламного буклета: дорогой костюм, аккуратно сложенный платок в нагрудном кармане, запонки. Он не смотрел на Эдварда вовсе, словно тот присутствовал в комнате, как элемент интерьера.              — Мистер Лоу, — произнес ректор, и в его голосе не было даже намека на приветствие. — Прошу, присаживайтесь. Хотя, возможно, разговор будет недолгим.              Эдвард опустился в предложенное кресло, не откидываясь. Спина прямая, подбородок опущен. Одежда делала свое: в этой куртке он выглядел не как опекун, а как выходец прямиком из гетто, и ему показалось, что старик-преподаватель поморщился.              — Вы понимаете, по какому поводу мы собрались, — продолжил Брум, и это был не вопрос. — Поведение вашего племянника вызывает серьезные опасения. Второй инцидент за месяц, и теперь — прямое физическое столкновение с патрицием.              Эдвард молча кивнул, принимая информацию.              Преподаватель склонился к столу, приоткрыл тонкую папку, словно это была не просто канцелярщина, а приговор.              — С точки зрения дисциплины, — сказал он скрипучим голосом, — подобное поведение недопустимо. Особенно в Академии Святых и Великих, где важна репутация. Сама ситуация с поступлением вашего племянника сюда… Хм…              Он поджал губы, бросив в сторону ректора полный осуждения взгляд. Тот не отреагировал, видимо привык уже к подобным пересудам.              Будто подхватывая, Брум добавил:              — Мы ценим многообразие в определенных границах, мистер Лоу. Но границы не должны быть размыты.              — Сложно сохранять дисциплину при… определенных обстоятельствах, — обронил преподаватель, и голос его прозвучал ровно так, как если бы он говорил о неприятном заболевании, — В требованиях к поступлению нет пункта о поведенческой характеристике, но обычно таковая и не требуется — мы обучаем нормальных детей, которые с младенчества знают о чести и нормах поведения.              Эдвард бы засунул ему эту честь в задницу и затолкал поглубже, следуя всем нормам поведения в Запретных землях, но промолчал.              Скэриэл определенно не был нормальным ребенком. Но кто сделал его таким?              Котийяр, до этого молчавший, наконец откинулся назад и, не глядя на Эдварда, произнес:              — Это поразительно и возмутительно. Патриций подвергается нападению… — он сделал паузу, не то подбирая слово, не то давая другим возможность додумать самим. — От кого? От… полукровки! И это называется академическая среда?              Он обернулся к Бруму.              — Я много лет поддерживаю Академию, — продолжил он. — И видеть, во что она превращается, когда в ее стены пускают кого попало, удручающе. Подобное — не просто нарушение дисциплины, это нарушение морали.              Эдвард не пошевелился. Лицо его не дрогнуло, взгляд остался таким же — прямым, раздраженным. Но внутри тело сдавило еле уловимым напряжением.              Он не мог сказать ни правды о том, как именно началась драка, ни обличить того, кто первым нанес удар. Даже намека на то, что Скэриэл мог просто защищаться, допускать было нельзя.              — Это не первый сигнал, — продолжал преподаватель. — Мы замечаем агрессивную тенденцию в поведении мистера Лоу. Проблемы с дисциплиной, чрезмерная активность в высказываниях, резкие перепады настроения…              — Он подросток, — впервые возразил Эдвард хмуро, не удержавшись.              Брум поднял бровь.              — Здесь не обсуждается возраст. Обсуждается соответствие ожиданиям.              Котийяр наклонился вперед, сцепив пальцы.              — Все мы прекрасно понимаем, что такое этот ваш подопечный — дикое существо, которое каким-то чудом оказалось способнее других, может, выродок от какого-то отщепенца, получивший так больше материи, чем положено полукровке… Но когда подобное поведение направлено на чистокровных студентов, это уже выходит за все рамки.              Эдварду показалось, что на слове «выродок» префект Мур поморщился, но может, то была лишь игра света на перечеркнутом шрамом лице.              Брум отодвинул стул и встал, подошел к окну, сцепив руки за спиной.              — Мы не нацелены на репрессии, — произнес он холодно. — Но мы также не можем оставаться безучастными. Академия должна оставаться местом порядка. Иерархии. Баланса. А когда этот баланс нарушается — последствия неизбежны.              Он покачал головой.              — Вы понимаете, мистер Лоу, почему мы не можем оставить это без внимания, — произнес он, почти утвердительно. Его интонация не требовала ответа. Он не ждал согласия — только подчинения, и повернулся к Эдварду.              Эдвард коротко кивнул.              — Я вас услышал. Говорите, чего вы хотите.              — Мы ожидаем, что вы передадите своему племяннику решение дисциплинарного совета: двухнедельное отстранение от занятий без сохранения права находиться на территории Академии. Вам придется забрать его домой сегодня же, мистер Лоу, и убедиться, что он вернется на занятия спустя две недели. А также… — Брум сделал паузу, будто проверяя, как прозвучат следующие слова. — Публичные извинения перед пострадавшей стороной. Здесь важно не только восстановление дисциплины, но и формальная справедливость. Показательная.              Эдвард слушал молча, не реагируя, будто слышал речь на чужом языке.              Брум пристально посмотрел на него:              — Разумеется, также важно, чтобы вы провели с ним воспитательную беседу. Академия — не улица. Здесь не место эмоциям, не место грубости. Мы понимаем, что не всегда просто удерживать… подобных детей в рамках. Но ответственность лежит на вас. К тому же, говорят, вы работали ранее надзирателем для заключенных… Вам, должно быть, под силу справиться с одним зарвавшимся мальчишкой.              Эдвард молча кивнул. Губы сжались в тонкую линию. Он не мог сказать, что все это — абсурд. Что если бы кто-то действительно разобрался, то все выглядело бы иначе. Что Скэриэла не стоит воспитывать — его стоит защищать. Он не сказал этого, потому что это не имело для таких людей значения. Оставалось надеяться, что вскоре к Скэриэлу потеряют интерес и перестанут пытаться задеть его.              Дверь распахнулась снова, и в кабинет шагнули двое.              Скэриэл вошел первым — с ровной спиной, плечи отведены назад. Он не смотрел по сторонам, не бросал взглядов ни на Котийяра, ни на ректора. Вошел так, будто все происходящее — досадная формальность, но только лицо выдавало другое: напряженное в скулах, в уголках губ, в зрачках, в которых играло что-то… Нечитаемое. В выражении его лица не было ни тени извинения. Он посмотрел только на Эдварда, сжал зубы и отвернулся, словно не ожидав его здесь увидеть.              Дарсериан Котийяр вошел за ним. Все в его фигуре говорило об уверенности: осанка, холодная сдержанность, надменный взгляд. Он не смотрел на Скэриэла напрямую, но каждое его движение словно говорило — он презирал полукровку, стоящего рядом, как и его опекуна. И если бы не присутствие ректора, не отцовский контроль — он, вероятно, сказал бы это вслух.              Брум холодно посмотрел на обоих вошедших:              — Лоу. Котийяр. Думаю, вы понимаете, зачем вы здесь.              Скэриэл не ответил. Он остановился, сложив руки за спиной. Лицо его было совершенно неподвижным. Эдвард уловил небольшое движение со стороны — префект Мур перестал равнодушно разглядывать стену напротив, перевел на Скэриэла цепкий взгляд. Котийяр, казалось, интересовал его не больше, чем бумажки в рамках на стенах.              Брум продолжил.              — То, что произошло между вами, Лоу, и мистером Котийяром-младшим, недопустимо. Даже если вы испытывали… эмоциональное напряжение, это не дает вам права применять насилие.              Преподаватель кашлянул в кулак и добавил:              — Это уже второй случай за месяц, когда вы вовлечены в конфликт. Это тенденция. В Академии подобное не может повторяться. Поведение должно соответствовать ожиданиям.              — Ваше поведение подрывает доверие к нашей образовательной системе, — подвел итог Брум. — Мы не можем позволить себе, чтобы в стенах Академии происходили подобные сцены.              Скэриэл молчал. Он стоял все так же — прямо, с застывшим лицом, как будто то, что они говорили, касалось кого-то другого. Но один только его взгляд, брошенный мельком, сказал Эдварду все, что нужно было знать: начинай. Он кивнул ему незаметно, давая понять, что уловил сигнал.              Эдвард поднялся. Лицо его оставалось каменным. Он посмотрел на Скэриэла, будто видел перед собой не подростка, а груз, который кто-то подкинул в его жизнь без объяснений.              — Ты думаешь, мне нравится приходить сюда и слушать, как ты творишь всякое дерьмо? — голос его был ровный, даже ленивый, но в словах таилась явная угроза.              Скэриэл опустил взгляд. Недостаточно искренне, слишком театрально по мнению Эдварда, но вряд ли кто-то знал Скэриэла настолько, насколько его знал он.              Эдвард сделал шаг вперед. В его движении не было суеты — только четкое намерение показать себя с той самой отвратительной стороны, которую они ожидали, а может даже чуть хуже.              — Ты позоришь меня, понял? — он говорил чуть громче. — Играешь во взрослого, а ведешь себя, как уличный щенок. Не контролируешь себя, доставляешь уважаемым людям проблемы… Я тебя предупреждал.              Никто не вмешивался, все наблюдали. Это был тот момент, когда взрослый «должен был» проявить власть. Они ждали этого с каким-то извращенным любопытством.              Эдвард не дал затянуться ожиданию. Его рука взлетела и обрушилась хлесткой пощечиной на лицо Скэриэла. Звук удара разрушил тишину.              Скэриэл дернулся, качнулся назад. Не упал, разумеется, не настолько сильно Эдвард ударил его, но голова его мотнулась в сторону. На секунду он замер, потом выпрямился. Взгляд его сразу изменился, плечи чуть опустились, словно он сдался этой ситуации.              Префект не сдержался, шагнул в их сторону.              — Мистер Лоу, — ледяным тоном произнес он, — при всем уважении, здесь не место для таких разговоров… Этот конфликт, безусловно, требует улаживания, но в рамках дисциплины.              Ректор Брум сжал его плечо, улыбнулся по змеиному — Эдварда чуть не стошнило от его выражения лица — и произнес спокойно:              — Не стоит тревожиться, префект Мур. Это же… мальчишка. Иногда им требуется строгая рука. Мы не можем вмешиваться в семейные дела студентов.              Рамси замер, недовольно посмотрел на них и покачал головой. Эдвард вернул взгляд к Скэриэлу.              — Если ты еще раз поставишь меня в такое положение, — Эдвард дернул его к себе ближе за ворот формы, стараясь между тем не порвать дорогую ткань, — я не пожалею ни зубов твоих, ни костей. Думаешь, мне нравится сюда таскаться? Слушать, как мне говорят, что я хреново тебя воспитал? Ты сам выбрал это, Скэриэл. Сам. Эту Академию, это все… Внимание. Нравится тебе?              Он тряхнул его грубо, а после отпустил. Скэриэл дышал глубоко, губы его чуть дрожали. Он не отвечал.              — Я спросил, нравится тебе? — Эдвард грубо взял его за лицо, сдавил его щеки и — внутри все сжалось отвратительно — увидел, что глаза Скэриэла заслезились. Он был теперь похож на ребенка. Ему было восемнадцать, но по ощущениям Эдвард держал сейчас за лицо того крошечного Скэриэла, которым тот ворвался в его жизнь.              — Нет, — тихо-тихо прошелестел Скэриэл и зажмурился. — Не нравится.              Эдвард разжал пальцы, и Скэриэл отстранился едва заметно, посмотрел исподлобья.              — Скажи то, что от тебя хотят. Сейчас, — Эдвард сделал шаг ближе, навис над ним. — Или я заставлю тебя сказать это.              Скэриэл распахнул глаза, будто не веря. Лицо бледное, во взгляде — ни тени прежнего вызова, только тревожное, почти жалкое выражение. Он посмотрел на Дарсериана и произнес негромко:              — Я… приношу извинения Дарсериану Котийяру. Мне не следовало… терять самообладание.              Дарсериан посмотрел на него с тем выражением, которым смотрят на грязную половую тряпку. Он не кивнул, не отвернулся — полное презрение — словно не счел нужным признать даже, что перед ним извинились.              — Полукровки должны знать свое место, — произнес его отец вполголоса, а после чуть громче добавил, обращаясь к Эдварду. — Ничего личного, Лоу, вам-то в отличие от вашего племянника это ясно.              Эдвард резко обернулся к Бруму. Его глаза горели холодом, но голос остался сдержанным, несмотря на прорвавшуюся хрипотцу:              — На этом все?              Ректор кивнул, словно делая одолжение:              — Вы можете быть свободны.              Эдвард шагнул к Скэриэлу, схватил его за шею сзади с грозным «дома еще поговорим о твоих выходках», сжал крепко и, без лишних церемоний, вытолкал из кабинета.        𓅪       Дом встретил их тишиной.              Скэриэл первым сбросил ботинки, потом пальто, неожиданно аккуратно повесив его на крючок у входа, и пошел вглубь дома такой походкой, словно, как минимум, выиграл в лотерею миллион данаров, будто только что не был разыгран спектакль, в котором ему дали по лицу, заставили дрожащим голосом выдавить извинения и вытолкали из комнаты.              Он прошел на кухню, напился ледяной воды из-под крана, сел за стол, взял яблоко из миски и начал грызть с таким аппетитом, словно это было лучшее, что с ним происходило за день.              Эдвард остался в прихожей. Он не сразу разулся. Просто стоял, уставившись в одну точку. В голове противно гудело.              То, что нужно было сделать, было сделано. Роль сыграна, все пошло по плану, вероятно даже лучше, чем Скэриэл ожидал. Никто не усомнился, не задал лишнего вопроса. Все увидели то, что хотели: агрессивного взрослого, не справляющегося с проблемным подростком, и того самого подростка, который явно боится получить еще больше.              Он снял куртку, повесил рядом с пальто, потом прошел на кухню, не глядя на Скэриэла. Открыл морозилку, достал всегда лежащее там на случай драк этих бедовых детей полотенце, свернул его, плотно набив льдом, и положил на стол перед Скэриэлом, не говоря ни слова. Тот поднял взгляд и усмехнулся краем губ. От этой усмешки уголок его рта закровил, и Эдвард с отвращением понял, что удар все же не был таким безобидным, как он рассчитывал.              — Ну? Признай, выглядело убедительно! — протянул Скэриэл.              Эдвард не ответил. Повернулся к плите, включил конфорку, поставил кастрюлю с водой, достал из шкафа пачку макарон. Каждый шаг, каждое действие — попытка забыть, как его рука опустилась на скэрову щеку. Как пальцы сжались на воротнике, как сердце отдавало в грудь с таким злым стуком, будто он действительно готов был ударить еще, если бы пришлось.              — Они теперь точно уверены, что я боюсь тебя, — продолжал Скэриэл с довольным видом. — Особенно Котийяры. Я видел, как Дарси чуть не лопнул от злости, когда услышал, как я извинился. Он бы, наверное, убил меня взглядом, если бы мог.              — Мне показалось, ему было все равно, — глухо сказал Эдвард, и Скэриэл отмахнулся.              — Тебе показалось. Этот Котийяр просто много выебывается, жаль, что я тогда не втащил ему посильнее…              Он приложил компресс к лицу, сделал паузу.              — Кстати, ты прям от души постарался. Щека ноет. Прям как надо!              Эдвард сжал зубы. Вода закипела. Он высыпал макароны, чуть не пересыпал, отвлекшись на синяк, уже проступивший на светлой коже Скэриэла, когда тот отнял полотенце от лица. Пятно расплывалось пока не слишком сильно, но очень явственно — угол рта припух, скула краснела, словно от ожога. Этого не должно было быть на его лице. Не так. Не от руки Эдварда.              Эдвард поставил таймер, потом сел напротив. Взгляд его скользнул по столу, по руке Скэриэла, метнулся снова к лицу. Губы того снова расползлись в улыбке.              — Не улыбайся, — тихо сказал Эдвард.              Скэриэл вскинул бровь, притворно удивился.              — Почему?              — Потому что это не смешно, — голос Эдварда был ровным, но в нем прозвучало и напряжение. — Потому что я только что ударил тебя на глазах у людей, которые рады были бы сделать это сами. А ты делаешь вид, что это весело.              — Я не делаю вид, — отозвался Скэриэл. — Мне правда весело. Мы их провели! Они теперь будут считать, что могут давить на тебя, а я — дрожу от страха, что ты на меня снова сорвешься. Это значит, что я могу вести себя так, как хочу, потому что они подумают, что у меня дома — угроза. Это рычаг, Эдвард, и он работает.              Эдвард покачал головой, словно пытался вытряхнуть из головы мысль, которая не уходила.              — Это не рычаг. Это травма, обернутая в красивые слова. Ты не должен был этого просить. Я не должен был соглашаться.              Скэриэл вздохнул. Выражение его лица стало чуть спокойнее, не такое игривое. Он мазнул пальцами по скуле, будто оценивая, насколько сильно болит.              — Ну а что ты хотел? Чтобы меня выгнали? Чтобы они повесили на меня метку агрессора и воспользовались любым следующим случаем? Или ты думал, что они услышали бы правду, что это Котийяр начал драку?              Он говорил спокойно, но в голосе впервые за весь вечер появилась жесткость. Не театральная — настоящая.              — Они выставят тебя, как только захотят, и ты прекрасно это знаешь, — так же жестко сказал Эдвард. — Не тешь себя иллюзиями.              — Я знаю, — повысив голос, ответил Скэриэл, и в ответе его проскользнула какая-то болезненная нотка. — Я не тупой. Но так я повысил свои шансы протянуть там подольше.              Эдвард отвел взгляд. Он не мог спорить с этим, да и не хотел.              Он встал, снова подошел к плите и занялся обедом, после подал тарелку Скэриэлу и сел рядом сам. Они ели молча.              Когда Скэриэл доел, он откинулся на спинку стула и вздохнул довольно, потом встал, прошел в коридор, обернулся на Эдварда, который все еще ковырялся в своей тарелке.              — Я в порядок себя приведу, потом могу посуду помыть. Или, хочешь, сделаю потом тебе чай… И можешь молчать весь день, если тебе так нравится. Но, Эдвард… — голос его звучал виновато, предложения были все абсурдны и Скэриэлу несвойственны, словно это он, а не Эдвард, сделал что-то ужасное. Скэриэл задержал взгляд на нем и закончил. — Все сработало. Не забывай об этом.              Он ушел, а Эдвард остался на кухне.              Щека Скэриэла стояла перед глазами. Он понимал, что это часть плана, но это не отменяло того, что он это сделал.              Он убрал тарелки, помыл, вытер, поставил на место, потом сел на диван и закрыл глаза. Спектакль закончился. И все, что осталось — это осадок.        𓅪       День как-то незаметно плавно перетек в начало ночи.              Скэриэл долго не показывался — ушел в свою комнату после обеда, и, судя по тишине, уснул там на несколько часов, спустился вниз только теперь и шуршал тихо у холодильника, видимо, в поисках газировки.              Эдвард наблюдал за ним пристально, но на помощь не спешил. Щелчок замка разбил тишину.              — Я дома, — донесся до них усталый голос Джерома. Он не ждал ответа, просто зашуршал курткой. Обувь постучала по полу, ключи с глухим звоном легли на тумбу.              Он вошел в кухню, и первым, кого увидел, был Скэриэл. Его лицо, освещенное тусклым верхним светом, казалось почти нормальным, если бы не одно «но». Джером замер.              — Черт… — тревожно выдохнул он. — Что с тобой случилось?              Скэриэл повернулся с победной ухмылкой, как будто ждал этого вопроса. Он поставил наконец обнаруженную банку колы на стол и с восторгом выдал:              — Ты бы видел, как Эдвард мне втащил!              Джером застыл. Он не понял сразу, что это была не шутка, или, может, понял, но не мог принять. Он посмотрел на Скэриэла, будто тот сказал нечто невозможное, абсурдное, потом перевел взгляд на Эдварда, а после вернул его к Скэриэлу.              — Это… ты серьезно? — голос его звучал надломлено. — Он тебя ударил?              Скэриэл рассмеялся коротко.              — Да ты что, Джером. Не переживай. Это был спектакль. Мы с Эдвардом самая талантливая труппа!              Он прошел мимо, взъерошив волосы Джерому, будто ребенку, сел за стол, откинулся на спинку стула, по-хозяйски закинул ногу на ногу.              — Мы вошли в кабинет этого конченного Брума, я подмигнул — и понеслась. Эдвард на меня немножко вызверился, ударил, пригрозил, и я, дрожащий весь, попросил прощения у прекрасного блистательного Котийяра. Ты бы видел их лица! Они чуть не подавились собственной правотой…              Он изобразил жест, словно его тошнило, а после рассмеялся в голос.              Джером так и стоял на месте. Он смотрел на Скэриэла, и в его взгляде было нечто, что раньше не появлялось — смесь жалости и страха, словно он только сейчас в полной мере начал понимать, насколько глубоко они с Эдвардом вошли в его игру.              — Это ненормально, Скэр, — тихо сказал он. — Это не должно быть смешно.              Скэриэл пожал плечами.              — Ненормально — это то, что творят чистокровные. Все остальное — просто адаптация. Мы сыграли спектакль, в котором я слаб, а Эдвард — угроза для меня. Теперь у меня есть пространство для маневра.              Голос Эдварда раздался из тени.              — Не повторяй это, — сказал он.              Во взгляде Скэриэла промелькнула насмешка.              — Не повторить что? Что ты втащил мне? Или что ты теперь — инструмент устрашения?              — Хватит, — сказал Эдвард, и в голосе не было угрозы, только усталость. — Это не повод шутить.              Скэриэл поднялся, неторопливо подошел к нему. Остановился на расстоянии вытянутой руки.              — Для тебя — нет. А для них — да. Для них это повод думать, что я слишком запуган, чтобы делать глупости. И это будет работать. Мы играем на чужом поле, Эдвард. Здесь побеждает не тот, кто честен или добр.              Эдвард не ответил. Он снова посмотрел на щеку Скэриэла, на то, как кожа под глазом темнеет.              Скэриэл, словно почувствовав этот взгляд, фыркнул и отступил.              — Не начинай. Не надо снова смотреть на меня так, будто я жертва. Я не жертва. Я просто… игрок.              — Не каждый удар можно обернуть в стратегию, — тихо бросил Эдвард.              — А я и не должен, — пожал плечами Скэриэл. — Ты сделал это за меня.              Джером посмотрел на них с такой тревогой, словно не понимая, как два близких ему человека сумели так быстро превратить реальную боль в инструмент.        𓅪       Дом давно погрузился в ночное оцепенение.              На кухне все лампы были выключены, кроме одной — над мойкой. Бледный свет стекал по краю стола и по локтю Эдварда, лежащему на столешнице. Он сидел на кухне уже больше получаса, не двигаясь. Чашка в руке остыла, но он даже не заметил.              Скэриэл появился без звука. В одном из своих свободных, растянутых свитеров, босиком, разлохмаченный, как будто только что поднялся с кровати. Он не включил свет, не шумел, просто прошел, сел напротив, отобрал чашку у Эдварда и попробовал его остывший чай на вкус, а после разочарованно вернул ее обратно.              Эдвард взглянул на него, на его лицо, на припухший след от пощечины. Он сжал пальцы вокруг чашки, вдохнул, будто собирался сказать что-то простое, но выдохнул слова, от которых горло зачесалось изнутри:              — План планом, но я тебя ударил. Мне жаль.              Скэриэл качнулся вперед, посмотрел на него внимательно. Потом ухмыльнулся, легко, небрежно, как будто хотел разрядить обстановку.              — Да ладно тебе. Это вообще была твоя лучшая актерская игра. Я прямо видел, как Брум и тот старый хер внутренне аплодировали.              Эдвард не улыбнулся. Он продолжал смотреть — не на кривящиеся в усмешке губы, но в глаза, туда, где всегда пряталось что-то темное, уязвимое и болезненное. Он не поверил, что ему сейчас смешно, и Скэриэл понял это сразу.              — Ты не заслуживаешь этого, — сказал Эдвард. Голос его был сухой, не жалостливый. — Ни ударов. Ни этого спектакля. Ни этих взглядов. Ни того, что я… позволил им подумать, что тоже считаю тебя хуже других. Мне не нравится, что мне пришлось это сделать. Мне не нравится, что я это сделал.              — Я сам попросил, — пробормотал Скэриэл уже не так уверенно, как говорил это ранее, и повторил. — Я же знаю, на что иду. Я не жертва, Эдвард.              — Неважно, — Эдвард наклонился вперед, оперся руками на стол. — Ты можешь быть кем угодно — революционером, манипулятором, стратегом… кем хочешь. Но когда ты стоишь передо мной, получаешь от меня пощечину, — голос его чуть дрогнул, — тогда ты — не часть плана. Ты — мой ребенок. И я не имею права делать тебе больно. Ни по плану, ни без.              Он замолчал и сразу понял, что сказал это впервые так прямо, без оговорок.              Скэриэл сглотнул. Он попытался усмехнуться, но губы дрогнули, и вышло что-то неуверенное. Он убрал прядь волос со лба и неловко уточнил, прячась за этим кривым смешком:              — Можешь выйти из роли, злой-добрый дядюшка. Камер тут нет, чистокровок тоже.              Эдвард вздохнул и обошел стол. Встал рядом, не сразу дотронулся, будто боялся спугнуть, нарушить скэровы личные границы, потом все-таки опустил руку ему на затылок, аккуратно, мягко, словно гладил дикого уличного кота.              — Я остался рядом не только из чувства долга, знаешь? Не из-за клятвы, в которую никогда не верил, но потому что не могу представить, чтобы ты был бы где-то еще, один. Потому что ты теперь — моя ответственность. Моя семья. Потому что ты — наше светлое будущее, и я сделаю все для того, чтобы ты на этом пути не упал.              Скэриэл поднял взгляд. Он уже не прятался за словами, не играл. Просто сидел, открытый до боли, до какой-то детской уязвимости, которую он обычно прятал под маской.              Он отвел глаза на несколько секунд. Явно собирался снова сострить, может, даже уже держал наготове какую-то фразу, но слова не покинули его рта. Спустя мучительно долгую минуту он все-таки сказал отчетливо:              — Вот этим ты и отличаешься от моего папаши.              Слова повисли в воздухе. Взгляд Эдварда потемнел — не от стыда, а от злости. Он молча положил руку Скэриэлу на плечо.              — К черту Хитклифа, — выдохнул он. — К черту все, что с ним связано.       — К черту Хитклифа, — послушно повторил Скэриэл и хмыкнул, отвернулся в сторону, чтобы скрыть, как влажнеют глаза, но не успел — Эдвард уже притянул его к себе, и Скэриэл, помедлив, ответил на это неловкое, но самое теплое в жизни объятие.              — Тебе идет форма, — сказал Эдвард с гордостью, надеясь, что Скэриэл сможет уловить ее в его тоне. — Ты заслуживаешь быть там. И не потому что «смог», не потому что способнее их. Потому что ты есть, и этого достаточно.              Скэриэл отстранился и улыбнулся. Он не пытался спрятать эту улыбку, глядя на Эдварда с каким-то осторожным теплом и облегчением.              — Все идет по плану, — сказал он, и голос его звучал впервые за вечер так признательно и спокойно. — Благодаря тебе.              И на этот раз они оба знали: речь не только про грядущую революцию.