Всё исчезло

Безжалостный гнев окутывал грудь. Казалось, Олежа не был способен чувствовать никакие физические воздействия. Разве что что-то случалось с конспектом, а иногда случалось. Дима любил неуклюже ударить его о стол неловким движением или не заметить и поставить на него чашку с кипятком. Дима был несносным живым соседом. В чём-то милым и неуклюжим, часто бесящим любящего порядок и ценящего личное пространство Олежу. Дима мог легко разозлиться и закричать, даже вдарить кулаком по столу, чем сильно напоминал Олеже отца. Но в отличие от Михаила Душнова Дима был честным и добрым. А сейчас Дима был ещё и прав. Но вот рассказывать Оле правду — это чересчур. Она не поймёт. В Олеже бурлила злость, он был в бешенстве и отчаянии. Бесконечном отчаянии. Знаете, людям легче злиться чем бояться. И Олежа боялся. Чертовски боялся. Боялся что Оля не так поймёт, боялся криков Димы (впрочем, виду не подавал и в какой-то мере не признавал, будучи беспредельно обозлённым), боялся того, куда всё это катится. Дима был прав. Олежа думает только о себе, Олежа моралист, который хочет чтобы всё было правильно в его понимании. Олежа слюнтяй, который не хочет признавать очевидного. Ему больно от слов сестры. Кажется, будто Оля попыталась забыть его. Будто отрекалась от всего, что связывало их. Отрезала волосы, покрасила их в яркий цвет, начала вызывающе одеваться. Олежа лишь надеялся, что где-то в глубине души она всё ещё любит ромашки. Ведь если нет — от Олежи в этой жизни совсем ничего не останется. Олежа не был готов к таким переменам. Всё ведь только начало налаживаться! Казалось, они с Димой свыклись к совместной жизни, Олежа научился использовать духовную часть предметов, они даже выполнили несколько пунктов из списка. При жизни Олежа всегда был настороже, когда всё было слишком хорошо. Потому что потом резко становилось плохо. Он выучил и давно понял эту закономерность. И сейчас чертовски корил себя за то, что не слушал свои чувства. Даже у призраков, оказывается, есть чувства, кто бы мог подумать, не правда ли? Он готов был кричать, рвать и метать! Ему чертовски хотелось упиться слезами от жизненной несправедливости. Он больше не мог этого выносить! Но слёз не было. И Олеже казалось, что это не потому что он привидение. «А ты её знал вообще?!» — пронеслось эхом в его голове. Дима прошел сквозь него, и Олежу как с цепи сорвало! Дима, и без того со сломанной ногой и на костылях, падает. Свет на этаже, а может и во всём общежитии, выключается. Олежа вселяется в него. Пытается остановить. Не дать дойти до Оли, не дать ничего ей рассказать. Ноги путаются, не давая встать, словно сливаясь в одну. Дима бьёт себя по голове, Олежа вылетает из тела, но вселяется назад. Затыкает Диме рот его же рукой. Но Дима отрывает ладонь от лица. Его рот куда-то исчез. Он, глотая воздух, разрывает кожу. Падает на пол. На звук приходит Оля, и Олежа не может больше держаться в теле Димы. Обессиленный и выжатый он выпархивает из него. Тело Олежи больше не имеет веса. Оно и не имело, очень долгое время. Сколько он мёртв? Год? Где-то полтора. По правде говоря, его тело в двух метрах под землёй. Но как же приятно ощущать себя снова живым. Снова тёмлым, снова чувствовать боль и кровь, струящуюся по венам… даже пылкий гнев не смог перебить это чувство. Олежа хочет выть. Как же он устал быть мёртвым! Живым сладко не было, из окна выпал — всё ещё хуже! Ну нигде нет спасения от тревоги, нигде нет места, где было бы хорошо! Ничего и никогда у Олежи не было просто хорошо! Неужели он этого не заслуживает? Даже пункты в его конспекте. Жалко смотреть. «Да что ты! А сам-то! Хорошо пожил? На полную катушку, я смотрю, да?!» — вертелись слова Димы в голове. Они пугали его, до чёртиков напоминая крики отца. До истомы в горле пугал тот факт, что Дима прав. Олежа прожил ничтожную жизнь. Не сумел дать за себя отпор, не смог пойти туда, куда сам хотел, не был нужен отцу, и оказался не нужен даже сестре, которую любил больше собственной жалкой жизни! И умер донельзя комично. В свой же выпускной неуклюже выпав из окна, на котором так любил сидеть, свесив ногу. А пункты в его списке чего только стоят? «Найти себя», зачеркнувшийся после посещения кладбища. Собственной, мать его, могилы. И даже на его могиле не было памятника, такого важного атрибута для его семейных. Старый вонючий крест. И ведь даже земля осесть успела, но нет, на родного сына жмотно потратиться хотя бы в последний раз. Но ни слезинки не выпало из его глаз. За то грудь сжимало, словно призрачное небьющееся сердце скрутилось, как выжатая тряпка. И глаза болели, как будто забыл вытащить просроченные линзы. И будто вовсе не призрак на самом деле, но это всё равно не то же самое. Бутафорный заменитель, это не сделает его снова живым. Ничто не сделает, кроме этих чёртовых пунктов. Жалких, бесячих пунктов, на которые хочется смотреть и плакать. Оля не поверила Диме. А Олежа говорил! Она рассказала, как хотела с ним поговорить и сердце сжалось, как будто даже разорвалось на части. Бедная Олечка. Бедная, бедная Олечка. В секунду Оля разрывает тетрадь, и Олежа, успевший только вытянуть руку и вскрикнуть: «Стой!» — рассыпается, разрывается как лист бумаги на кусочки. И несколько бумажных, ярко-бирюзовых осколков остаётся на месте, где был Олежа. И те испаряются, как капельки воды на раскалённом асфальте, когда Оля уходит. Олеже даже не было больно. В груди щемило сильнее. Казалось, голову раскололо надвое, но в один момент всё исчезло. А боль в груди осталась. И тело потяжелело. Олежа оглянулся вокруг. У него есть ноги. Кажется, будто снова жив, но тело холодное. Ощущения от призрачных мало отличаются. Он снова весомый, но всё такой же холодный. Сердце не бьётся. Он прикладывал руку к груди, проверял. Наверняка не бьётся. (Что же это тогда болит так сильно?). И, кажется, в воздухе он не нуждается всё так же. Но дышит по привычке, даже пытается глотать воздух! Оглядывается вокруг. Белым бело. Что это? Рай? Свет «в конце туннеля», в текстурах которого Олежа непреднамеренно застрял? Нет. Кажется, в белом свету виднеются верхушки заснеженных ёлок. Тихо. Но чертовски одиноко. Тут тебе ни шумных соседей в комнате, ни Димы, ни Оли. никого, кто мог бы его проигнорировать. И никого, кто мог бы увидеть. Конечно, Олежу и так особенно не замечали. При жизни ему казалось, что это всё равно, что быть призраком. Будучи призраком ему так больше не казалось. Но даже будучи незамеченным Олежа не был настолько один, каким был тут, что бы это ни было за место. Олежа прижал нижнюю часть ладоней к глазам, и снова упал на колени. На сгибах локтей фактически лёг на пол. Такой же белый, как и всё вокруг. Он зарыдал. Зарыдал от беспомощности и накопившейся боли. Ох, сколько всего у него болело! Олежа всхлипывал, срываясь на крики. Всхлипывал до нехватки воздуха (не то чтобы он был ему нужен, вероятно, какие-то призрачные лёгкие у него всё ещё были). Вжимался руками в свои запястья, не чувствуя в них пульса, и захлёбываясь ещё сильнее. Он не мог остановиться, не мог понять что случилось и где он находится. Сколько времени прошло? Неясно. В этом месте вообще есть такое понятие, как время? Нет, наверное, с чего бы ему быть.

Глаза Олежи опухли. Легче от истерики сильно не стало. Он не знал, что ему делать дальше. Все последние надежды рухнули в момент. И теперь он обречён скитаться в, вероятно, бесконечном белом и снежном лесу. Это что-то типа персонального адища, должно быть? Засыпая, Олежа услышал голоса, зовущие его. это Дима? Глаза Олежи закрылись. Всё снова исчезло.