Глава 7. Схватка, поцелуй и ожидание

После признания в кабинете воздух между нами стал еще гуще. Гермиона избегала моего взгляда, но я чувствовал, как ее запах пробивается сквозь зелье — слаще, маняще, заставляя мои инстинкты бушевать. Мы работали молча, заканчивая раздел по оборотням, и я боролся с желанием наклониться ближе, вдохнуть ее, попробовать ее губы. Мерлин, я был на грани. Ее щеки все еще были розовыми от моего признания, и я знал, что она думает обо мне. О букете. О том, почему я это сделал. Я хотел сказать ей правду — что я одержим ею, что ее запах сводит меня с ума с тех пор, как я учуял его на втором курсе. Но вместо этого я сосредоточился на свитках, сжимая перо так сильно, что оно едва не сломалось. Вечер опустился на Министерство, и коллеги начали расходиться. Мы с Гермионой остались, как всегда, чтобы доделать доклад. Она сидела напротив, ее перо скользило по пергаменту, и я ловил каждое ее движение — как она закусивает губу, когда думает, как ее волосы падают на шею. Я представлял, как убираю их, как целую ее там, где пульсирует жилка, как ее тело дрожит под моими руками. Мои мысли были полны ею — обнаженной, стонущей, отдающейся мне. Альфа во мне рычал, требуя действия, но я держался. Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и я мгновенно напрягся, уловив запах — резкий, землистый, полный ярости. Уизли. Его лицо было красным от злости, глаза сверкали, как у бешеного зверя. Он влетел внутрь, сжимая кулаки. — Ты! — заорал он, бросаясь на меня. — Ты отправил ей цветы? Курьер сказал, что это от тебя! Я едва успел встать, когда его кулак врезался в мою челюсть. Боль вспыхнула, но я не отступил. Альфа во мне взревел, и я ответил ударом — сильным, точным, в солнечное сплетение. Он согнулся, задыхаясь, но снова набросился, целя в лицо. Мы сцепились, катаясь по полу среди свитков и чернил. Его кулаки молотили по мне, но я был сильнее, быстрее. Я перевернул его, прижав к полу, и ударил в нос — хруст кости, кровь. Он хрипел, пытаясь встать, но я держал его. — Отвали от нее, Малфой! — прорычал он, плюясь кровью. — Она не для такого, как ты! Я хотел добить его, стереть эту ухмылку с его лица, но потом он сказал это. — Она шлюха, если принимает цветы от Пожирателя! Мир покраснел. Я ударил его снова, кулак врезался в челюсть с такой силой, что он отлетел. — Не смей! — зарычал я, вставая над ним. — Она не достойна тебя, Уизли. Ты — ничтожество, которое не видит, какая она невероятная. Она заслуживает кого-то, кто ценит ее, а не твою ревность! Гермиона вскочила, ее глаза были полны шока. — Рон, хватит! — крикнула она, подходя ближе. — Уходи! Это не твое дело! Рон поднялся, вытирая кровь, его взгляд был полон ненависти. — Ты защищаешь его? После всего? — Он сплюнул и ушел, хлопнув дверью. Я стоял, тяжело дыша, челюсть болела, но это было ничто по сравнению с яростью внутри. Она подошла, ее руки дрожали, когда она достала платок и прижала к моему рассеченному лбу. Ее запах был таким близким, таким сладким, и я с трудом сдержался, чтобы не обнять ее. Она молча помогала, ее пальцы касались моей кожи, и я чувствовал, как ток пробегает по венам. Я хотел поцеловать ее, сказать, что сделаю все для нее, но вместо этого прошептал: — Спасибо. Она кивнула, отходя. — Иди домой, Малфой. Отдохни. Я ушел, но ее прикосновение жгло меня всю ночь. На следующий день я пришел рано, но ее запах ударил по мне еще в коридоре — притягательный, невыносимо сладкий, без барьера зелья. Она забыла его выпить. Из-за вчерашней драмы, из-за стресса. Ее течка приближалась, и ее аромат был как магнит, заставляющий мою кровь кипеть. Я увидел ее за столом — щеки розовые, глаза лихорадочные. Она пахла так, что альфа во мне хотел броситься к ней, заявить права, взять ее прямо здесь. Но я ничего не сказал, не сделал. Просто кивнул и сел за работу. Она избегала моего взгляда, но я знал, что она чувствует меня так же сильно. День тянулся мучительно. Ее запах заполнял кабинет, и я сжимал кулаки, чтобы не подойти. К вечеру, когда коллеги ушли, мы остались одни. Она собирала вещи, и я не выдержал. Я шагнул к ней, ее запах окутывал меня, и я наклонился, захватывая ее губы в поцелуе. Она замерла, но ответила — мягко, трепеща. Ее вкус был как мед, ее губы теплыми, и я углубил поцелуй, чувствуя, как она прижимается ко мне. Мои руки скользнули по ее спине, и я представил, как срываю одежду, как она стонет подо мной. Но я остановился. Отстранился, тяжело дыша. — Прости, — прошептал я. — Ты не готова. И… твоя течка. Я не хочу так. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, щеки горели. Я ушел, оставив ее одну, борясь с собой всю дорогу домой. На следующий день ее не было. Кабинет пустой, ее стол чистый. Коллеги сказали: — Грейнджер взяла больничный на неделю. Что-то с здоровьем. Я знал. Течка. Она заперлась дома, борясь с инстинктами. Я не мог быть с ней, но я мог помочь. Всю неделю я оставался допоздна, заканчивая доклад сам. Разбирал статистику, писал выводы, проверял источники. Ночи сливались в одну, но я думал о ней. Каждый день я отправлял букет — лаванда и розы, с запиской "Для вдохновения". И пирожные — шоколадные, ее любимые. Дважды я посылал копии отчета, с пометками: "Твои мысли?" Я хотел, чтобы она знала, что я думаю о ней. Что я жду. К концу недели доклад был готов. Я сидел в пустом кабинете, уставший, но полный решимости. Она вернется. И тогда я скажу ей все. Она — моя омега. И я сделаю все, чтобы она стала моей.