.

У него было много женщин и каждая была до боли нелюбима и чем-то желанна, у каждой были широкие под луной бедра, грушовые груди и целая россыпь веснушек на шелковых животах. Первую в списке и последнюю по значению звали Изабелла, красивая, как сама смерть — о ней мечтали многие, а отдалась она впервые именно Рафаэлю, подлунная, острая на язык и пряная на вкус; он целовал ее в кончик носа, признавался в любви на всю жизнь и клялся жениться. Изабелла верила, потому что была красива, а все красивые женщины слегка наивны, когда дело касается признаний в любви августовскими ночами и ничего не смыслят в закалённых, клинических лгунах, особенно если у них черные кудри и грустные кошачьи глаза. Рафаэль ушел на утро, оставив за собой настежь распахнутое окно и горький запах пота и пятнышко мочи на ободке унитаза; Изабелла обиделась и перестала отвечать на звонки, заявив только, что из цветов предпочитает грозовые розы и готова принять извинения походом в ресторан и предложением руки и сердца в следующую субботу. Рафаэль не пришел и Изабелла влюбилась в него ещё сильнее. Она постриглась коротко и начала, на испанский манер, носить за ухом облезлые бутоны полевых цветов — других в пригороде Лондона не росло. Вообще-то, ее звали Элизабет, но Рафаэль был испанцем и ей нравилось быть на него чем-то, пускай даже отдаленно, похожей; Рафаэль считал это пошлостью и никогда, даже в пылу страсти, не назвал ее по имени, ограничиваясь неброским niña, девочка. В конце концов, она и сама себя так стала называть, даже когда уже давным давно перестала быть девочкой — это было одно из тех немногих испанских слов, которые она выучила, чтобы произвести на Рафаэля впечатление. Он не оценил, но ему понравилось быть ей небезразличным. Следующих, тех. кто был после Изабеллы-Элизабет, Рафаэль не запоминал; они все были как на подбор красивые и блеклые, имена изменились, забылись, за ненадобностью, даты, канули в Лету лица; никто их и не старался запомнить или удержать, они приходили, грушовогрудые и вынеженные и уходили, неполюбленные и постаревше-облезлые. Рафаэль их не держал, не требовал остаться, не целовал ноги, умоляя полюбить — он уважал их самость как личностей, так и как женщин. Уважал — и поэтому даже не заикался о замужестве, да и понимал, что никто из них не согласился бы; никто из них не был похож на Изабеллу и не мечтал о браке и детях. Эти девушки любили ветер в волосах и дорогой алкоголь — по молодости Рафаэль воровал его у отца, и смятые простыни любили такие девушки, которых четыре раза в неделю, по расписанию — с десяти вечера до шести утра, любил Рафаэль; на утро он отпускал их с Богом и прощальным поцелуем, а сам шел в университет. Главной была Изабелла; он приходил к ней каждый раз, когда становилось невозможно и когда предательски кололо сердце и накатывала страшная черная тоска; она поила его зельями, зелья пахли спиртом и Рафаэль засыпал у нее на коленях, сбитый с толку ее медовым голосом и длинными пальцами; она пела ему колыбельные и он видел во сне красивых женщин, которые признавались ему в любви и умоляли остаться и требовали не уходить. — Почему ты не выйдешь замуж? — спросил однажды Рафаэль — спросил неосмотрительно, она вышивала, а женщина с иголкой в руках дьявольски опасна, если она тебя любит. Изабелла назвала его идиотом и позвала ужинать; ей ведь было всего ничего двадцать два, Рафаэль был на год старше, но вечные сердечные тревоги, которыми он раздирал ее сердце, жалкие поцелуи, которыми изредка одаривал и теплые губы на бархатной коже — все это доводило красавицу Изабеллу до безумия и отвращало всех тех храбрецов, кто осмеливался позвать ее на свидания. В старости она действительно слегка сошла с ума и по утрам на кухне видела свою мать с чашкой кофе; старуха грязно ругалась и вытирала иссохшиеся губы кухонным полотенцем. — Вот дура, — сокрушалась мать, причмокивая из парадного сервиза ароматную арабику, — столько лет убивалась по этому молокососу, а замуж за него так и не выскочила. Могла бы залететь, для приличия… Изабелла только закатывала глаза: мать и при жизни не отличалась чувством такта, а после смерти язык у нее окончательно развязался и она позволяла себе говорить все что захочется о том, о ком захочется. — Я его люблю, — коротко отвечала Изабелла, на что ее мать фыркала, — какие тут дети? Рафаэль так и не позвал ее замуж, даже когда ему стукнуло восемьдесят и его, совсем ещё не старый отец, которому в ту пору только исполнилось сто два года, сказал, что пора бы и честь знать, засиделась Изабелла в девках; Элизабет было семьдесят восемь и она теперь почти каждый день вышивала гладью на белых рубашках и тихонько смеялась о чем-то своем, о женском. Рафаэль покачал головой и налил себе кофе. — Я ее не люблю, — отрезал Рафаэль и был чертовски прав, — тем более, какая свадьба, когда вся жизнь впереди? За всю свою жизнь, Рафаэль делал предложение только один раз; ее звали Мириам и она сказала «нет»; была августовская ночь, глаза у Мириам были дьявольские, она дала Рафаэлю пощечину, когда он потянулся к ее губам своими и сказала «нет» и Рафаэль влюбился в нее ещё сильнее. Мириам сказала, что он идиот и стала вдруг очень похожей на Изабеллу, только голос у нее был не медовый и она не пела колыбельные, а смеялась хрипло и лающе. Ей было в ту ночь сорок, она была лучшей подругой его покойной матери и арабкой по происхождению — по крайней мере, все говорили, что у нее есть корни. Если Изабелла-Элизабет была niña, девочка, то Мириам — и это признавал даже отец Рафаэля, влюбленный в нее тайком за плечами жены, Мириам была la mujer, женщиной, определенной женщиной, конкретной, первой женщиной, когда либо существовавшей в мире. Она пахла жжёным деревом и курила, выпуская в лицо собеседнику сладковатый сигаретный дым; собеседник кашлял, втайне наслаждаясь и она смеялась хрипло; собеседник падал ниц и влюблялся без памяти. У нее было множество мужчин, но она почти ни с кем не спала — каждый из них был влюблен в нее просто так и просто так готов был за нее умереть; она раскладывала о своей судьбе на картах и цокола языком, делая глоток арабики из кружевного сервиза. — Казённый дом — публичный дом, — хохотала Мириам; Рафаэль ловил ее ямочки взглядом, сраженный наповал и навсегда от любви и пряной похоти в паху; он мечтал о том, что она станет его матерью и поцелует его и будут горячие грушовые груди и влажные губы на его плоти и крови и ангел смерти пройдет у его двери и не коснется его своим крылом. Они познакомились, когда Мириам пришла к ним домой впервые и Рафаэля в ту ночь долго рвало кислым; мать хлопотала и накрывала его тяжёлым одеялом, мечтая так остановить рвоту; Рафаэль плакал и рвал до тех пор, пока Мириам не вернулась и не опалила его своим червивым дыханием. Рафаэль выздоровел как в мановение ока, но с тех пор его тошнило от стыда и желания каждый раз, когда он вспоминал запах обожженного дерева и раскалённый шепот на коже — «Ты будешь здоров и будешь мужчиной.» и сухие руки, сжимающие его нежные, почти что девичьи плечи. С тех пор, Мириам приходила почти каждый день и раскладывала матери Рафаэля на картах и пила, положив ногу на ногу, ароматную арабику из цветочного сервиза, который достался в наследство от бабки-цыганки; у той тоже были дьявольские глаза и медовый голос. — Дом публичный вижу, — Мириам раскрывала карты и дымила в лицо Рафаэля сладкими сигаретами, — Тебя будут любить женщины, mi hijo. Она называла его так по примеру матери и отца и этот доводило его до исступления; он молился на коленях в домашней часовенке, голый и зябкий, требуя у статуи Богоматери смилостивится над ним и умолить треволнения в трепещущей плоти; Богоматерь отмалчивалась, кареглазая и черноволосая — в ужасе Рафаэль выкрикнул что-то нечленораздельно-оскорбительное, чувствуя, как все желание, скопившееся внизу под сердцем, изливается на красочные туники Девы Марии — в полубреду, он называл ее на арабский манер, Мириам. — Mi hijo, — ужаснулась Мириам, придя в восторг. Она помогала стирать со статуи солоноватую сперму; Рафаэля опять тошнило и вырвало, когда Мириам слизала каплю его семени с груди Богородицы. Ему было шестнадцать, когда она его впервые поцеловала; он переживал, чтобы его не стошнило ей прямо в рот и не знал, куда деть руки — она сама положила их себе на бедра и он, повинуясь каким-то древним, первобытным инстинктам, крепко в нее вжался своей пульсирующей плотью. — Я стал мужчиной? — спросил Рафаэль и голос у него дрожал и кровь растекалась по венам и приливала к щекам. Мириам запрокинула голову и он поцеловал ее в шею, почувствовав, что еще одно движение и ангел смерти пройдет в сантиметре от него и коснется его лопаток крыльями. — Нет, mi hijo, — оборвала его Мириам и мир вздрогнул, померкнув; Рафаэлю захотелось ее убить и чтобы она никогда не уходила и научила его курить и раскладывать карты, — мужчиной ты станешь с другой девушкой. С твоей ровесницей. Через четыре года Рафаэль встретил Изабеллу и сразу же в нее влюбился, потому что она была похожа на Мириам и была его ровесницей и ему очень хотелось стать мужчиной, чтобы сделать Мириам предложение. Элизабет смеялась тихонько и помогала Рафаэлю с математикой; он принес ей букетик левкоев и она поставила его на стол; когда он первый раз поцеловал ее в червонные губы, стало очень больно внизу живота, но она смотрела на левкои и придумывала себе букет невесты; спустя мгновение он толкнулся неловко, она вскрикнула и задела рукой вазу с левкоями; ваза разбилась, niña стала женщиной. Мириам узнала об этом почти сразу — Рафаэль пришел к ней домой пьяный и злой; она не поила его зельями и он не клал ей голову на колени, но плакал в ногах и признавался в содеянном, будто бы она была ожившей Богоматерью в цветных туниках и голой грушовой грудью, на которую он изливал свою любовь. Мириам не простила, но и не злилась; она сжимала его плечи и шептала «Mi hijo, что же ты натворил?» и Рафаэля рвало — Мириам все убирала, не говоря ни слова; она уложила его в кровать, накрыла тяжёлым одеялом, сварила кофе и села к нему в молчании. — Выходи за меня замуж, — попросил Рафаэль; голос у него дрожал, но больше не тошнило, хотя в воздухе пахло жженым деревом и горьким кофе — Рафаэль подумал, что такой же кофе пьет мать Элизабет и ему вдруг стало по-черному тоскливо. Мириам засмеялась и закурила и от нее пахло напалмом и первым сексом и материнской любовью; она гладила его по голове. совсем как Элизабет и сердце сжималось бешенно, словно грозилось навечно разорваться и мир дрожал, сжираемый чем-то хтоническим, что несла в себе Мириам. Мириам ответила «нет» и дала ему пощечину и хрипло засмеялась.