1986

1986 год.

***

​      Снег, как пепел забытых надежд, таял на ее светлых волосах, запутываясь в длинных прядях. Я наблюдал, и где-то внутри, глубже сердца — этого давно окаменевшего комка — что-то сжалось, заныло. Не боль, а память боли. Точно чьи-то невидимые пальцы нащупали старый, зарубцевавшийся шрам и начали давить, медленно, выжимая из него давно похороненные чувства.       Она дрожала мелкой, прерывистой дрожью. Не столько от холода, сколько от ледяного ужаса в глазах. Взгляд Сары метался, как у затравленного котенка. Я шагнул к ней. Без мысли, без расчета. Зачем? Инстинкт? Или слабость?       Пальцы сами нашли ее волосы — мягкие, чуть спутанные ветром, холодные. Я провел ладонью по ним, ощущая каждую прядь, как последнюю нить, связывающую меня с чем-то чистым, с чем-то живым в этом вымерзшем, проклятом Сентфоре. — С твоей мамой… все будет хорошо, — прошептали мои губы, пряча ложь. От отчаяния. От невозможности смотреть в эти глаза и молчать. Ей необходимо было услышать именно это.       Она повернула ко мне лицо. И в ее взгляде, сквозь пелену слез, я увидел то, от чего мир под ногами дрогнул. Доверие. Полное. Абсолютное. Слепое. То самое, которого я, отребье Сентфора, не заслужил…       Я обнял ее, притянул к себе с силой, которой сам испугался. Ее хрупкость была как тонкий лед под ногами. Я боялся сломать ее не столько телом — сколько грязью, что таилась во мне, этой вечной тенью банды и крови. Тем, что я носил вместо души. И все же не отпускал. Не мог. Цеплялся за этот миг, как утопающий за соломинку.       Ее дыхание, легкое, теплое, коснулось моей шеи. А потом внезапный, нерешительный поцелуй в губы. Мир остановился. Замер. Осталось только теплое, неловкое прикосновение и дикий жар в груди, готовый снести все барьеры. Все, но…

Черт! Я хотел…

Боже, как я хотел ответить! Утонуть в этом омуте, забыть годы, разделяющие нас, забыть банду, забыть Сентфор, забыть себя прежнего.

      Но я отстранился. Медленно. ​Зная — резкое движение разорвет ее на части изнутри. Пальцы прикоснулись к щеке, коснулись влажной кожи с нежностью, о которой я, казалось, позабыл. Я смотрел на нее и осознавал: это лицо станет моим вечным проклятием и ночным кошмаром… — Я… чувствую то же самое, — выдохнул я, и правда этих слов обжигала внутри. — Но подумай… Нужно ли оно тебе? Я — старше. Слишком старше. Главарь банды. Я… не смогу быть рядом так, как ты заслуживаешь. Как тебе нужно.

«Не потому что не хочу… О, как же я этого хочу! Потому что не умею».

Но эти слова я не осмелился произнести вслух.       Она молчала. И в этой звенящей тишине я услышал реальный мир: скрип одиноких качелей, качаемых ветром, шелест снега, ложащегося на землю, глухой хруст снега под моей подошвой. И тихий, едва различимый стук моего сердца. Тихий-тихий, чтобы она не услышала. Я разжал руки. Отпустил. — Мне нужно идти…       Я развернулся и пошел. Каждый шаг отдавался в тишине тяжелым ударом. Я оставлял за спиной не просто заснеженный двор. Я оставлял единственный лучик света, способный растопить лед во мне. Последний шанс.        Но я знал: вернусь или нет — Сентфор, этот несносный город, все равно высосет из меня соки. Накажет за миг слабости, за миг надежды.       Снег скрипел под тяжелыми ботинками. Я шел быстро, почти бежал. Ледяная корка на тротуаре ловила желтый свет фонарей, и я впивался в эти блики взглядом, лишь бы не видеть перед собой ее лицо. Тщетно. Оно плыло передо мной: глаза — огромные, синие озера. Губы — алые, еще дрожащие от того нелепого поцелуя. Надо было оттолкнуть ее раньше. Жестче. Холоднее. Но я… Слабая тварь, поддавшаяся желанию.       Внутри бушевало странное чувство — смесь тепла от ее прикосновения и ледяная боль расставания. Незнакомое. Запретное. Будто бы я взял в руки хрустальную вазу, а она разбилась, и осколки ранили ладони до крови.       Она — слишком светлая. Слишком живая для моей, пропитанной кровью, души. И от этого парадокса боль была острее ножа. Безумное желание вернуться к ней, снова ощутить эту мягкость… и одновременно — сбежать, скрыться в кромешной тьме, где ее образ не будет меня терзать.       Я знал конец этой сказки. В Сентфоре все чистое либо гибнет, либо уходит, оставляя после себя лишь горькую волну боли. Ветер швырнул в лицо колкую горсть снега. Я замер. Пальцы коснулись губ. Там, на границе реальности, остался ее след. Невидимый, неуловимый, но выжженный на самой коже.       Ругательство сорвалось с губ глухим шепотом. Я пытался сдержаться — тщетно. Глаза предательски зажмурились. Один вдох. Другой… К черту всю выдержку, к черту гордость — одна-единственная слеза, предательски горячая, скатилась по щеке. Живая в этом мертвом мире.        Она исчезла в воротнике кожаной куртки. А я пошел дальше. Навстречу пустому дому, зная, что внутри меня ждет холод, перед которым этот зимний вечер — лишь легкий озноб. Холод вечной, выбранной самим, пустоты.