1996

      1996 год

***

      Тишина особняка была подавляющей. Даже после всех этих лет я не чувствовал его своим. Слишком много пафоса, слишком много холодного блеска, слишком много призраков неудавшегося брака. Я стоял в огромной ванной комнате — больше похожей на гробницу из белого камня и позолоты, чем на место для умывания.              Теплая вода из крана лилась на руки, но не смывала усталости, въевшейся глубже грязи. Хотелось дожить до утра. Просто пережить еще одну ночь в этих стенах. Я закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний шум. И не услышал шагов. Только легкий скрип двери — едва уловимый звук. Я поднял голову — и замер. В зеркале, в проеме распахнутой двери, стояла Сара.       Время не просто остановилось — оно рухнуло. Десять лет сжались в точку, а потом взорвались фейверком образов: снежинки, запутавшиеся в ее растрепанных прядях. Глаза, огромные и мокрые от слез. Хрупкость ее плеч под моими ладонями. Тот неловкий, робкий поцелуй. Все это пронеслось вихрем за тот миг, пока я медленно поворачивался к ней лицом.       Она стояла. Не та девчонка из прошлого, дрожащая от холода и страха. Передо мной была женщина. Взрослая. Собранная. Платье строгого кроя, волосы убраны аккуратно, открывая лицо — повзрослевшее, с новыми тонкими линиями у глаз и рта, но… до боли узнаваемое. Взгляд — глубже, спокойнее, без былой детской наивности, но в нем все еще читалась та самая внутренняя чистота, которую не смогли стереть годы. Какая-то неуловимая суть Сары, проступающая сквозь годы. — Сара… — имя сорвалось хриплым шепотом, больше похожим на стон. Я невольно оперся о холодную мраморную раковину, чувствуя, как подкашиваются ноги. Голова слегка закружилась. — Не совсем подходящее место для разговора. — Прошептала Сара, прикрывая дверь до щелчка замочной скважины. — Десять лет прошло… Но я не могу не побыть с тобой наедине… В голосе дрожь. Едва уволовимая, отчаянно скрывающаяся под маской строгостью. — Когда прошлое… стучится в дверь твоего настоящего… — голос предательски дрогнул, — не всегда знаешь… готов ли открыть…       Я попытался растянуть губы в подобие улыбки. Легкой. Дружелюбной. Но совершенно безразличной. Маска, которую я оттачивал годами перед зеркалами в таких же холодных комнатах. Но под ее спокойным, проницательным взглядом — тем самым, что когда-то видел сквозь пелену слез — она рассыпалась в прах.

Она видела. Видела мой шок. Растерянность. Ту самую старую трещину под ребрами, что вдруг заныла с нестерпимой силой.

      Сара не двигалась. Стояла спокойно. Но я видел, как ее взгляд — тот самый, что помнил до мельчайших оттенков синевы — медленно, оценивающе скользил по моему лицу. По морщинам у глаз. По седине, пробивающейся у висков. По жесткой линии сжатых губ. Искала ли она следы того парня? Или разглядывала незнакомца, в которого он превратился?       Ледяной комок страха сдавил горло: А что, если она увидит? Увидит, что внутри я все тот же? Сломанный. Виновный. Не сумевший удержать ни тепло, ни доверие? — Я бывал в Балтамире, — начал я, намеренно медленно вытирая руки плотным льняным полотенцем. Голос звучал чужим, натянутым, как струна. — Не раз. Мог бы…заглянуть. Навестить. Но не стал… — Но… почему… —Голос дрогнул. Сара запнулась, нервно сглатывая слюну. — Почему не навестил?       Пауза повисла в ванной, наполненной лишь звуком капающей воды и моим предательски громким дыханием. Я не смотрел на нее, мну полотенце в кулаке, ощущая, как дрожат пальцы. — Видел тебя однажды. В том маленьком кафе… У окна.       Картина всплыла перед гдазами с болезненной яркостью. Солнечный луч, пылинками танцующий в воздухе. Чашка с горячим кофе. И волосы. Одна светлая прядь, выбившаяся из-за уха и упавшая на щеку. Точь-в-точь как тогда, во дворе. Я видел, как она машинально откинула ее пальцем. Видел, как она чуть сморщила нос, отхлебывая слишком горячий напиток. Странный, но милый жест. Сердце сжалось так, что перехватило дыхание. — Я стоял на улице, — продолжил я, голос стал тише, глубже, пробивая ком в горле. — За стеклом. В нескольких шагах. Мне… мне хотелось войти. Сесть напротив. Сказать… — «что я скучал? Что помню все? Что виноват»? — …просто сесть. Но я не зашел. Простоял, наверное, минуту. А потом… ушел. Так было лучше для всех…       Я сделал шаг вперед. Небольшой. Между нами все еще была пропасть — пара метров холодного пола и десять лет молчания, боли, несказанных слов. Воздух казался густым, тягучим. Мне казалось, что если я протяну руку, чтобы коснуться ее — этот хрупкий миг рухнет с грохотом, как разбитое зеркало. А я не был готов услышать этот звон.       Сара молчала. Ее взгляд, все тот же пронзительно-синий, казалось, просвечивал меня насквозь, видя каждую трещину, каждую ложь, которую я внушал себе все эти годы. Тишина в огромной ванной давила, звенела в ушах. Каждая капля воды, падающая с крана отдавалась в висках. — Лучше? — Наконец прозвучал ее голос. Тихий. Ровный. Но в нем не было ни дружелюбия, ни даже простого любопытства. Было ледяное спокойствие. — Для кого, Аарон? Для меня? Или для тебя? Я сжал полотенце так, что костяшки пальцев побелели. Внутри все сжалось, потом резко разжалось, выбросив волну горячей ярости — не на нее. На себя. На того идиота, который думал, что убегая, он что-то спасает. — Не говори так! — сорвалось у меня, голос грубый, неконтролируемый. — Ты не знаешь… Ты не понимаешь, что тогда творилось у меня в голове! Каким я был… — Я знаю, каким ты был, — она перебила меня, все так же спокойно, но в глазах мелькнуло что-то жесткое. Сталь. — Я видела это каждый день после того вечера. В пустом дворе. В окне, в которое я смотрела, надеясь… — Она резко оборвала, сжала губы. Видимо, даже сейчас, спустя десять лет, это было больно. — Ты был напуган. Своими чувствами. Мной. Сентфором. И вместо того чтобы хоть что-то сказать, ты предпочел раствориться как призрак.       Она была права. Черт возьми, как же она была права! Эта правда жгла изнутри, как кислота. Я отшатнулся, спиной ударившись о холодный мрамор раковины. Боль была ничто по сравнению с тем, что рвалось наружу. — Я струсил, Сара, — выдохнул я, и голос сломался, обнажая всю боль. — Я был не крутым парнем… Трусом. Который испугался… — Я запнулся, глотая воздух. — Испугался тебя. Твоей чистоты. Того, что ты могла сделать со мной… что ты уже сделала. Испугался, что не смогу быть тем, кем ты меня хотела видеть. Что сломаю тебя. Как сломал все хорошее в своей жизни и в жизнях других, Сара. Сара смотрела на меня. Ее лицо было непроницаемым. Но я видел, как сжаты ее пальцы. Видел легкую дрожь у уголка губ. Она помнила. Того самого Аарона из 1986 года… — И что изменилось, Аарон? — спросила она наконец. Ее голос звучал устало. — За эти десять лет? Ты перестал бояться? Перестал ломать жизни?       Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неумолимый. Что я мог ответить? Рассказать про Адель? Про наш недо-брак, про ледяной особняк, про то, как я пытался заменить одно чувство другим и потерпел крах? Как я тонул и тащил за собой другого человека?       Вместо слов во мне поднялась волна. Волна отчаяния, тоски и той самой запретной нежности, которую я носил в себе все эти годы. Я видел ее перед собой — живую, дышащую, ту самую Сару из прошлого, ставшую сильной женщиной, но все еще хранящую ту невинность, которую я когда-то испугался.

И я понял, что снова боюсь. Но на сей раз боюсь не чувств. Боюсь потерять ее. Сейчас. Снова. Навсегда.

Она сделала едва заметное движение — не назад, а скорее в сторону, к двери. Она собиралась уйти. И я понял, что не выдержу этого снова. Не переживу. — Сара! — мое тело двинулось само, перехватив ее у двери. Я не помнил, как преодолел эти пару шагов. Рука, прежде чем мозг успел осознать приказ, поднялась. Пальцы, грубые, знавшие только холод и боль, дрогнули.

И коснулись. Не ее руки. Не плеча. Коснулись ее щеки.

Кожа под пальцами была невероятно мягкой, теплой. Настоящей. Такой же, как в том сне, что преследовал меня годами. Она вздрогнула, широко раскрыв глаза. В них мелькнул шок. Вопрос. Но не отвращение. Ничего похожего на страх. — Все изменилось, — прошептал я, наклоняясь. Голос был чужим, хриплым от нахлынувших чувств. Мои глаза искали ответ в ее глазах, в этом близком-близком лице, которое снилось мне последние десять лет. — Я перестал… бояться того, что чувствую к тебе. Перестал убегать. Потому что понял — без тебя везде пустота, Сара. Везде холод. Расстояние между нами растаяло. Десять лет, боль, недоверие — все это рухнуло под тяжестью одного неудержимого порыва. Мои губы нашли ее губы.       Это не было похоже на тот давний, робкий, поцелуй. Это был взрыв. Годы тоски, сожаления и невысказанных чувст вырвались наружу в этом одном прикосновении. Я чувствовал, как дрожит ее тело под моими руками, как ее губы сначала замерли от неожиданности, а потом… ответили. Сначала неуверенно, потом с той же отчаянной силой. Как будто она тоже все эти годы ждала этого.       Мир сузился до точки соприкосновения губ, до тепла ее кожи под моими пальцами, до ее запаха — чистого, свежего, как первый весенний ветер после долгой зимы. Звуки исчезли. Холод особняка, тень Адель, груз прошлого — все растворилось. Осталась только Сара. Мое прошлое, настоящее и… единственно возможное будущее, в которое я наконец осмелился поверить.       Поцелуй длился вечность. Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, лоб ко лбу, в полутемной ванной, было слышно только наше учащенное, сбитое дыхание. Ее глаза, огромные, смотрели на меня без тени прежней завесы. Я не отпускал ее. Не мог. Пальцы все так же касались ее щеки, как самого ценного и хрупкого сокровища. — Прости, — прошептал я, не зная, за что именно прошу прощения. За эти десять лет? За этот внезапный, неистовый поцелуй? — Прости меня, Сара.       Но в глубине души я знал: это был единственный по-настоящему правильный поступок за всю мою запутанную, полную ошибок жизнь. И я не жалел ни секунды. — Прости… — снова сорвалось шепотом, не за поцелуй. За все.       Она не ответила. Ее рука — нежная, но решительная — поднялась. Пальцы коснулись моего запястья, где я все еще держал ее лицо. Потом ладонь скользнула вверх по руке, к плечу. Она смотрела мне в глаза. В ее взгляде больше не было вопроса. Было разрешение. Было «да». — Аарон… — мое имя на ее устах прозвучало как молитва, сдавленно, но с той самой ноткой трепета.       Ее пальцы нашли край мокрого полотенца, болтавшегося на моих бедрах. Не отводя взгляда, она медленно, будто снимая с меня не ткань, а слой старой, омертвевшей кожи, стянула его. Полотенце упало на ледяной мрамор пола с глухим шлепком.

Я был открыт. Уязвим. Только перед ней.

      В ее глазах мелькнуло что-то — голод. Принятие меня. Такого. Со шрамами, видимыми и невидимыми, с грубостью линий, нажитых годами борьбы и одиночества. Ее рука легла на мою оголенную грудную клетку, ладонью к коже. Сердце бешено колотилось под ее пальцами, готовое вырваться наружу. Она должна была чувствовать его безумный ритм — дрожь десяти лет отчаяния и прорвавшейся надежды на свет на другом конце. — Ты дрожишь, — прошептал я, ощущая легкую дрожь, идущую от ее пальцев. — Не я, — ее губы тронула едва уловимая улыбка. — Это ты. Весь дрожишь. Она была права. Я дрожал как осиновый лист. От нахлынувших чувств, от страха снова облажаться. Это пугало больше пистолета у виска.       Ее руки скользнули за мою шею, пальцы впутались в волосы у затылка. Она потянула меня вниз, навстречу себе. И снова наши губы встретились. Уже не взрыв, а медленное, глубокое погружение. Поцелуй-воспоминание. Поцелуй-обещание. Я стонал в ее рот, теряя опору.       Мои руки, наконец скользнули вниз, обвивая ее талию под платьем. Я почувствовал тонкость стана, гибкость спины, хрупкость под слоем ткани. И невероятную силу. Силу, с которой она прижималась ко мне, стирая последние сантиметры. Запах ее — чистый, свежий, с ноткой чего-то теплого и цветочного — смешался с запахом моего тела.       Платье было преградой. Грубой, чужой. Мои пальцы нашли молнию, дрожа, пытаясь расстегнуть. «Слишком? Сейчас? Здесь?» — мелькнула искра разума. Но ее руки уже скользили по моей спине. Она откинула голову, открывая шею, чувствительную впадинку у ключицы. Ее сдавленный стон, когда я коснулся губами этого места языком, прозвучал как приговор. — Аарон… — стонала Сара. — Сара… — застонал я в ответ, теряя контроль. Мои руки держали застежку молнии ее платья. Медленно. Давая ей время остановить. Но она лишь впилась пальцами мне в спину, ее дыхание стало прерывистым, горячим у моей шеи. — Здесь? — прошептал я в кожу ее шеи, сам не веря, что спрашиваю. — Да, — ее ответ был выдохом, горячим и влажным у моего уха. — Здесь. Аарон.       Платье сползло с ее плеч, упав на мрамор рядом с моим полотенцем. Плечи оголились — гладкие, бледные в тусклом свете. Я провел пальцами по тонким бретелькам бюстгальтера, изгибу спины, линии бедер в кружевных трусиках. Она замерла на миг, и я почувствовал, как учащенно бьется ее сердце рядом с моим. Не от страха. От желания .

      Осталась только она. Теплая, живая, настоящая.

Моя Сара. Мой давно потерянный и обретенный рай.

      Я опустился на колени перед ней. Мои руки скользнули по ее бокам, от талии к бедрам, ощущая шелк кожи, дрожь мускулов под ней. Губы прикоснулись к ее животу, к нежной коже ниже пупка, почувствовав втягивание мышц и ее сдавленный стон. Я смотрел вверх, на ее лицо, залитое румянцем, с полуприкрытыми глазами, с губами, приоткрытыми в немом стоне.

Она была божественна.

      Мои пальцы нашли резинку ее трусиков, медленно стянули их вниз по ее стройным ногам. Она шагнула из них, опираясь одной рукой мне на плечо. И вот она — передо мной. Совершенная. Вся.       Я притянул ее к себе, прижавшись лицом к ее животу, вдыхая ее запах, смешанный с возбуждением, ощущая трепет ее кожи.

Дом. Я был дома.

— Ложись, — прошептал я хрипло, поднимаясь и указывая на то самое большое, пушистое полотенце, упавшее на пол. Оно лежало на мраморе, белое и мягкое — островок в этом каменном море. — Пожалуйста.       Она послушалась, медленно опускаясь на полотенце. Ее движения были грациозны и немного неуверенны. Я опустился рядом с ней на колени, а потом наклонился, покрывая ее тело поцелуями, лаская языком и губами каждую знакомую и незнакомую черту, каждую родинку, каждый изгиб. Ее стоны, ее шепот моего имени были лучшей мелодией.       Когда я вошел в нее, это было не просто соединение тел. Движения были сначала медленными, ритмичными, потом все более настойчивыми, неистовыми. Каждое касание, каждый толчок, каждый сдавленный крик стирали годы разлуки. Мы были двумя половинками, нашедшими друг друга спустя долгие годы.       Я смотрел в ее глаза, в эти синие глубины, где отражалось мое лицо — искаженное наслаждением. Она сжимала меня изнутри, ее ноги обвили мою спину, ее тело выгибалось навстречу. Мы двигались в унисон, как будто делали это всегда, как будто эти десять лет были лишь паузой.       Волна нарастала неумолимо, сметая все на своем пути. Она пришла первой — с тихим, пронзительным криком, впившись ногтями мне в спину, ее тело сжалось вокруг меня в экстазе. Это стало последней каплей. Я погрузился в нее глубже, до упора, с хриплым стоном ее имени выпуская в нее все свое отчаяние, всю тоску, всю накопленную за годы любовь, в которой боялся признаться даже себе.       Мы лежали на полу ванной, на том полотенце, уже смятом и влажном. Ее голова на моей груди, ее рука — на моем животе. Мое сердце все еще бешено колотилось, дыхание постепенно выравнивалось. Я обнимал ее, гладя рукой по обнаженной спине, ощущая под пальцами каждый позвонок, каждую мышцу. Запах секса, пота, аромата ее волос и влажного камня витал в воздухе.

Это был запах реальности. Запах жизни. Запах нас.

***

— Идем, — сказал я, голос звучал чуть резче, чем планировал. Я отодвинул свою чашку. — Подышим воздухом. Сара кивнула, не глядя, и поднялась. Я последовал за ней к выходу, моя рука легла на талию — осторожно, но твердо.

Защита. Напоминание: я здесь.

Дверь за нами захлопнулась, отсекая шум кухни и радио. Ночь встретила прохладой и гулом трассы. Фонарь над входом заливал желтым светом пятачок асфальта, пахнущий маслом и выхлопами. Я повернулся к ней, встал так, чтобы отгородить от потока машин. Посмотрел сверху вниз. Взгляд искал ее глаза. Он был твердым — потому что внутри бушевало море воспоминаний и гнева на весь мир, который пытался утомить нас. — Ты как? — спросил я. Просто. Прямо. Зная, что за этим «как» — все: и усталость, и страх, и надежда, которую мы несли с собой, как хрупкий груз. Она вздохнула, подняла на меня глаза. В их синеве отражался желтый свет фонаря и что-то еще — глубокая усталость, но и стойкость. Знакомая стойкость. — Бывало и лучше… — молвила Сара, но в этот раз в голосе был слабый отзвук старой, горьковатой иронии. И тут же добавила, чуть тише, глядя мне прямо в душу: — Если ты думаешь, что я останусь в стороне… ты ошибаешься.       Эти слова… Они не были вызовом. Они были признанием. Признанием того, что мы теперь — одно целое в этой битве. Что ее усталость — моя усталость. Ее боль — моя боль. И ее надежда — моя надежда.       Что-то внутри во мне перевернулось. Страх отступил, оставив место чему-то более простому и сильному. Я шагнул ближе. — Больше я не буду таким дураком, — и каждое слово было клятвой. Голос низкий, вибрирующий от нахлынувшего чувства. — И никуда тебя не отпущу. Никогда. Сара смотрела на меня, и в этих глазах читалось все. Весь наш путь. Потом она чуть улыбнулась, улыбкой, которая была одновременно и усталой, и нежной. — Моя маленькая девочка.       Руки сами нашли ее бедра, обхватили, притянули к себе. Сара не сопротивлялась, прислонилась, уткнувшись носом в мою грудь. Я прижал ее крепко, чувствуя, как сердце бьется в унисон с моим сквозь тонкую ткань куртки. — Ты всё ещё считаешь меня маленькой девочкой… — Я чувствовал в ее вопросе улыбку. Не ирония — детская наивность. Я наклонился, губы коснулись макушки. — Всегда была. Всегда будешь. — прошептал я. — Потому что я здесь, сейчас. Мы дома. Мы вместе. И больше ничего не имеет значения, Сара…

      Мы стояли так долго, пока ночь не стала еще темнее, а трасса — чуть тише. Два силуэта под фонарем на краю света. Сильные. Неразделимые. Готовые ко всему, что будет дальше.

Потому что «дальше» было уже наше.