Глава 1.

      Жар городов угасал, приближался конец осени. Время, когда вино переставало пьянить, а солнце уже не так яростно грело своими щедрыми лучами. Короли обрастали тоской, а их королевы — затяжным молчанием, хотя Королевская Гавань была такой же, как и всегда: завистливой, яркой и злобной. В переулках воняло жареным мясом, нечистотами и там же — розами, брошенными в колодцы, или теми, что постепенно увядали в садах. Повезло мальчуганам, что успевали украсть пару хорошеньких бутонов, не попавшись и не застряв в грязи.       День тёк лениво. Хелейна сидела на балконе, запрокинув голову, ловя остатки света и затихающее пение птиц. Лёгкая ткань туники облегала её грудь будто нарочно, но нет, она не думала сейчас о чём-то вульгарном, пусть Эйгон и стоял позади неё. В проёме, босиком, с кубком в руке, он всегда приходил не в тот час и не в той одежде, и всё же она его ждала.       — Ты не спишь, — хрипло сказал он. Хелейна не ответила. — Тебе снятся яды? — добавил он уже мягче, подходя ближе.       Эйгон знал, что сестра боялась отравления ещё с юности, когда их мать шептала, что Рейнира, взойдя на трон, отравит всех: и хороших, и дурных. Поначалу Эйгона забавляло это, но события разворачивались так, что затишье перед бурей напрягало его всё больше, как и подозрительное молчание шлюхи-сестры.       — Иногда, — прошептала Хелейна. — Иногда мне снится, как гниёт серебро в кубке.       — А мне снится, как ты держишь его и всё равно пьешь, — усмехнулся Эйгон, и Хелейна повернулась, одарив его отчаянным, преданным взглядом, от которого у него по спине поползли мурашки. Или, возможно, это был неожиданный поток ветра, что приходил с моря, когда совсем его не ждёшь.       — Потому что знаю, кто мне его подаст, — с грустной улыбкой ответила она. — Это всегда будешь ты.       — Я никогда не причиню тебе вреда, — возмутился Эйгон и сел рядом.       Его колени коснулись её платья, вино выплеснулось на пальцы, но он не заметил, а она не отстранилась. Дотронулась до его щеки, погладила и так же быстро отпустила, вновь вернув всё внимание горизонту.       — Но ты уже это сделал, Эйгон.       Он закрыл глаза. Во рту был привкус её духов, её грудь двигалась тяжело, она нервничала — так раньше думал он, пока не чувствовал её рук в волосах и неуверенных поцелуев в щёки. Сколько раз он приходил вот так, по ночам, полураздетый, с вином? Сколько раз она ждала? Столько, сколько было достаточно, чтобы это стало не обязанностью, а любовью — больной, непонятной многим, но родной им, не знавшим иного чувства. Обычно Эйгон не целовал её, только касался лбом, руками, впитывал запахи, сбивчивые слова и запоминал жесты. И вот сейчас она вновь прошептала, вместо того чтобы сказать громче:       — Пойдем спать.       И он пошёл.       Эйгон заснул на её постели. Точнее, рядом с ней, на меху у ног, как пёс. Он делал это тогда, когда чувствовал себя паршиво и не хотел заблевать мягкие простыни, что пахли щелочным мылом и свежестью. Однако в этот раз было странно: тело не слушалось, обмякало постепенно, начиная со стоп. Он не мог точно сказать, когда перестал дышать ровно, но знал, что Хелейна не прогнала его. Она лежала чуть выше на подушках с раскрытой книгой на груди, слов Эйгон уже не различал: страницы выцвели, да и были исписаны каракулями, понятными лишь ей. Он знал эту книгу с детства. Ей было всего девять, а ему — одиннадцать, когда она впервые прочитала её ему перед сном, и он смеялся, как дурак, слушая речи о павших звёздах, склонившихся к его кровати. Тогда Хелейна касалась его руки своими детскими прикосновениями, будто мошка или же незадачливая птичка, что не знала, как подступиться к корму. Её кожа была почти прозрачной, и он боялся порвать её, если бы сильно сжал руку.       Сейчас Эйгон не боялся. Он повернулся во сне, дотянулся, обхватил её бедро, не просыпаясь. Ладонь была горячей, словно его лихорадило, а холод кожи сестры-жены немного остужал. Сжал её через тонкую ткань сорочки, чуть скользнул к паху, бессознательно, а потом потянулся выше, уткнулся лицом в её живот, как делал, когда был особо пьян и не понимал, где находился.       — Эйгон…       — Не оставляй, — вырвалось у него.       Сон был рваный: что-то шипело, скрипело, кажется, ломались зубы и ржали лошади. Звучал чей-то голос, сначала женский, потом мужской и снова женский, но уже тише. Кто-то шептал: «Сделай это», а потом: «Ты не первый, кому не достанется корона». Картинка размылась, и следом он держал на руках младенца с шестью пальцами, кожей, как у мертвеца, и, почему-то, плакал беззвучно.       «Это ребёнок твоей сестры», — сказал кто-то в капюшоне.       Он проснулся и лежал, вжимаясь в её живот, всё ещё касаясь бедра. В комнате воняло ладаном и чем-то гнилым. Эйгон знал этот запах: металл, лук, сырая тряпка. Именно такой был от лорда Лариса Стронга, как бы тот ни старался скрыть маслами зловоние, когда он приходил, когда подносил вино. Только… Только Эйгон отчего-то не мог вспомнить, пил ли он сегодня?       — Ты всё помнишь, сестра? — прошептал он. Голос совсем ослаб, а в глотке першило.       Хелейна медленно моргнула.       — Помню, как ты шептал мне ночью, что боишься упасть с балкона. Помню, как ты плакал, когда увидел паука, — сказала она спокойно. — И как ты однажды схватил меня за грудь, ещё мальчиком, чтобы проверить — правда ли у девочек они другие.       Эйгон отстранился чуть-чуть и закашлялся, тут же вытерев рот рукавом.       — Мне тогда было тринадцать… я думал, ты будешь смеяться.       — Я и смеялась, а потом пришёл отец, и ты сказал, что это я полезла к тебе. Помнишь?       — Прости, — выдохнул он. — Я был дерьмом… Да я и сейчас дерьмо.       — Но я любила тебя. Дольше, чем стоило.       — А я всё ещё люблю, — пробормотал Эйгон и не заметил, как тяжело стало телу: руки налились глиной, а он чувствовал её кожу щекой, такую мягкую, такую холодную и всё, чего он хотел, — это уснуть здесь навсегда.

***

      Первым, что Эйгон почувствовал, был запах. Запах мокрого железа, конского пота, ссанины и крови, да такой густой, что его можно было жевать. Он забивал нос, пробирался в глотку, и даже сквозь беспамятство и похмелье Эйгон понял. Это не Красный замок. Что-то стучало: повозка, колёса или горшки? Седьмое пекло. Это были кости.       Он попытался открыть глаза. Открыл один, но второй не смог — тот заплыл, а под веками колол песок, соль или что-то похуже. Руки связали туго, — осознал Эйгон, когда попытался дёрнуться, дабы рассмотреть то, что было впереди, за ширмой. Мужчины. Кто-то пел песню про то, как «рёбра трещат, как листья», кто-то жрал что-то сомнительно-красное, сочившееся прямо на лицо.       — Очухался, гнида, — пробасил один и тут же хлестнул Эйгона ремнём по лицу. Тонким, с железным наконечником, которым отгоняли особо непослушный скот.       — Назад, сказал! — рявкнул другой. — Если обоссышься, не мои штаны стирать!       Эйгон хотел что-то сказать, воззвать к имени, которое больше не принадлежало ему, к королевской крови. Всё внутри жгло так сильно, что он застонал, — цепи лязгнули, не дав ему согнуть шею. Кожа под ними давно стёрлась: он это почувствовал, потому что жидкость потекла по запястью. Наверное, это была кровь или гной, Эйгон не смог разглядеть в темноте.       Где Хелейна? Где её руки? Где… Кто он?       — Доставим к рассвету. Драконий потрох не должен долго жить. Королева Рейнира хорошо заплатит, если доставим его с лицом, хоть немного похожим на прежнее, — сказал кто-то.       — Прежнего и не было, — отозвались со смешком. — Его уже нет, только мясо. Не король, а полудохлый ублюдок.       — Всё равно, голова-то дороже, если тело дышит!       И Эйгона снова пнули в бок, затем в печень, в ребро. Он захрипел, а на губах появился вкус слизи и железа. Он попытался отвернуться, но его тут же подняли за волосы и ударили лицом о дощатую стену повозки.       — Эй, сиплый, — возмутился один. — Смотри, чтоб не сдох по пути! Тогда из его шеи только струя вытечет, не золото.       Повозку тряхнуло, колёса заскрежетали, и начался мелкий дождь.       — Вон, там канава. Выгрузи его, — отозвался другой.       Чужие морщинистые руки, жёсткие, как у мясника, схватили его подмышки и поволокли, будто это был мешок с костями, а не король Эйгон Таргариен, Второй его имени. Он мог бы закричать, но язык не двигался, опухший и покрытый странной слюной, что безостановочно вытекала на щёку. Его швырнули прямо в грязь, рот наполнился травой и чавкающей влагой. Он закашлялся, начал отплёвываться, как вдруг на шее замкнулся новый ошейник, но тот тянулся, не давал Эйгону двигаться самому, будто это был железный прут, как у гончих на псарне. Кто-то плюнул ему в волосы и сказал:       — Привыкай, король, — рассмеялся незнакомец и засунул пальцы Эйгону в рот, проверяя зубы. — Поглядим, сколько стоит такая псина.       Вскоре он снова потерял сознание. Не зная, сколько времени прошло, он продолжал лежать, ворочаться и ползти. Возможно, он уже умер, и это просто были пытки перед воротами золотых чертогов Отца на семи небесах. Однако потом кто-то взял его за поводок и повёл, но не к костру, что грел воздух своими искрами, а куда-то, где ждало решение: казнить или оставить живым ради боли. Цепь лязгала при каждом шаге, металл натирал шею, но хуже были кандалы на запястьях: те были с заусенцами, и, когда он двигался, оковы вгрызались в кожу, словно их нарочно точили.       — Король-то у нас шёлковый, — гоготнул один из мужиков. — Смотри, как кожа у него лопается, будто девичья.       — Девичью он и трахал, — ответил другой. — Не одну.       — Сестру свою имел, — бросил третий, молодой, с прыщами на лице и глазами, как у крысы. — Вся деревня об этом гудит.       И снова плюнул, только теперь в лицо Эйгону, но он не оскалился, был слишком слаб, разум всё ещё туманил яд, заставляя морщиться от внезапной боли в висках.       — Молчит, как шлюха после работёнки, — процедил высокий с рыжей косой. — Серьёзно, ты хоть слово скажи, королёк. Не молчи, скучно.       Он поднял голову, открыл рот, и губа треснула, заставив зажмуриться вновь. Волосы его совсем спутались, пахло потом, копотью и грязью, плечи тряслись. Эйгон ощущал себя немощным, чёртовым младенцем, что ещё не научился ходить и мог только переваливаться с ноги на ногу. И всё-таки, собравшись с силами, он рявкнул, что было мочи, хотя тут же пожалел об этом:       — Что вы… Что вам нужно?!       — О-о-о! — воскликнул один из них, будто перед ним развернул представление уличный театр. — Слово, слово! Он заговорил!       — Нам нужно, чтоб ты сдох, ублюдок, — бросил другой. — Но лучше, чтоб ты сдох попозже.       — А пока, — добавил высокий, — мы научим тебя, каково это быть никем.       Они взяли его за волосы, подняли, волоча к деревянной стойке. Это оказался старый пень, вбитый в землю посреди опушки леса. Рядом с ним валялись верёвки, цепи и даже ржавая вилка, как у мясников.       — Вы не… — начал Эйгон, но удар в живот выбил из него воздух. Он закашлялся, повалился, и его подняли снова.       — Болтону нужны доказательства. Ты знаешь, что твоя башка — это билет к Рейнире?       — Рейнира не… — Его перебили кулаком в челюсть, зуб хрустнул.       — Рейнира срежет твой язык и скормит вороньему королю. А мы получим за это шкуру, землю и баб. Так что, пока ты дышишь, ты наш способ разбогатеть.       — А значит… — сказал парень с прыщами, поднимая нож, — мы имеем право воспользоваться тобой.       Его положили на пень лицом вниз, вывернули руки за спину, грудь врезалась в дерево, и Эйгон застонал от внезапного удара прямо по затылку. Кто-то спустил с него штаны.       — Ну-ка, посмотрим, каков он у королей.       — Слышал, что маленький. Зато губки сладкие.       И когда следующий удар приземлился между лопаток, он закричал хрипло, как раненый зверь, и тут же замотанную узлом верёвку засунули ему в рот, как кляп. Затем он мало что помнил. Разве что звуки, запахи, крики, то, как его тошнило, а потом кружилась голова, и тошнило снова. Его не изнасиловали, но они приблизились к грани: унизили, лишили одежды, достоинства, зуба. Обмочили. Один вытер сапог об его лицо и волосы.       — Пусть живёт. Слишком легко не сдаётся, — буркнул здоровяк. — Больше удовольствия будет завтра.       — Ему бы руки сломать. Чтобы не думал, что ещё человек.       — Или яйца отрезать, как евнуху.       — Не… — почти в бреду прохрипел Эйгон. — Не надо… Я… я сын Визериса…       — Был им, — прорычал другой. — И вот просто грязь.       — Если отпустите, я дам вам всё! — внезапно воскликнул он, задыхаясь от собственной слюны и крови. — Всё, чего захотите! Назову вас лордами, рыцарями, дам замки, ваших дочерей посажу в башни из драконьего камня!       Вместо ответа он получил хлесткую пощёчину, закашлялся, но всё равно бормотал, пытаясь выкрутиться любой ценой:       — Я заплачу больше, чем Рейнира!.. — не успел договорить Эйгон, как тут же сапог врезался в его лицо настолько сильно, что зубы щёлкнули и перед глазами потемнело.       — Слышь, — засмеялся тот, что с рыжей косой, — рыцарями нас сделать хочет! Ха! Полоумный что ли?       — Ага, — ухмыльнулся прыщавый, пнув Эйгона в живот. — А потом снова назовёт нас свинопасами. Думаешь, мы поверим твоим сопливым словам?       — Король без мозгов, — рявкнул здоровяк и ударил его кулаком в висок так, что в ушах зазвенело. — Ты нам тут сказки не пой, золотишко твоё всё давно, вон, у Рейниры!       — Нет, нет… — Эйгон мотал головой, захлёбываясь, умоляя, и всё равно стоял на своём: — Я сделаю вас богатыми, только не…       — Богатыми?! — раздался гогот одного из мужиков, чьё лицо он не смог разглядеть из-за заплывшего глаза. — Богатыми ты нас уже сделал! Продадим твою башку и будем жировать, пока твои кости собаки грызут!        И он же, дабы подтвердить свои слова, ударил Эйгона по лицу ремнем с железной пряжкой. Та была толстой, увесистой и ржавой по краям, которыми, видимо, били чаще всего. Эйгон вскрикнул, почувствовав, как прикусил язык, щёку и, кажется, лишился пары зубов. Кровь смешалась с грязью, и все его обещания потонули в смехе наемников.       — Молчи, пёс, — прошипел кто-то ему прямо в ухо, и это было последнее, что услышал Эйгон, прежде чем окончательно потерять сознание, — твои слова стоят меньше, чем дерьмо в канаве.       Наступила ночь. Он лежал на боку, будто раненое животное. Кандалы давили, остался пепел, перед глазами стояла кромешная тьма, и всё же Эйгон не молчал, он обнимал себя, насколько позволяло натяжение цепей и бормотал:       — Хелейна… Хелейна… не дай им…       «Свиньи безродные, думаете, я останусь вот так, в грязи? Думаете, я не поднимусь?       Я вам глотки вырву, одну за другой. Зубами, если надо. Сожру ваши глаза, выдавлю кишки, заставлю умолять. Я ваш король. Я не мясо, не псина на цепи, я тот, кто решает, кому жить, а кому гнить в канаве.       Я сын Визериса. Я король Эйгон, Второй этого имени, Хранитель Государства! Они все сдохнут за то, что плевали на меня, не уважали и не целовали ноги, а я буду смотреть, как их головы катятся в дерьмо. Пусть только отпустят… Пусть…».

***

      Она остановились в еловом лесу, где ветви сплетались так тесно, что казались черепом зверя, сомкнувшим челюсти. Небо было чернильным, и лишь редкие дырочки между туч пропускали серебряный свет луны. Дым от костра смешался с вонью немытого тела и подгнивших ран. В воздухе висело нечто неприятное, заставившее Ренн вздрогнуть.       Приехала она верхом, усталая, но прямая, как древко копья. Под тёмным плащом была простая кольчуга, за спиной виднелся меч, на шее висел кулон с гербом дома, который больше не существовал. Ренн слезла с лошади и, щурясь, посмотрела вглубь лагеря. Болтонские солдаты или же, как она их про себя звала, разбойники, пережившие закат собственной армии, сидели у огня, жевали мясо и смеялись. Один что-то шептал другому, указывая на клетку.       — Где он? — коротко спросила Ренн, подойдя к ним.       — Там, — один из мужчин мотнул головой, ухмыляясь. — Как и просила твоя королева. Подачка прямо к трону.       — Я узнаю его? — вдруг наивно спросила Ренн, что прежде не видела ни одного Таргариена. Пусть и служила она королеве Рейнире, но получая поручения через Лорда-командующего, Ренн так и не смогла лицезреть фиолетовые драконьи глаза.       — О, узнаешь, узнаешь, но будь добра, не корчи мину, мы его бережно везли. — Разбойник хрюкнул, словно это была шутка.       Не ответив ему, Ренн пошла к клетке. Свет факела плясал по ржавым прутьям, а внутри лежал кто-то сгорбившийся, как зверь, прячущийся от света. Поначалу она подумала, что это мёртвое тело, но оно зашевелилось.       — Ты… — начала Ренн и осеклась.       Оно подняло голову, и в темноте сквозь запёкшуюся кровь, клочья выдранных волос и красные следы ожогов она увидела фиолетовые глаза. Те самые, пронзительно-чистые, словно драгоценные камни, и до безумия пугающие. Заострённые скулы, перебитый нос, дрожащий рот, пара сломанных зубов на нижней челюсти, и всё равно он был красив в трагической, потухшей царственности, что принадлежала драконьим потомкам по крови и судьбе.       — Кто… кто тебя так?.. — почти испуганно выдохнула она и сделала шаг назад.       Он зашипел.       — Мразь. — Ренн не сразу поняла, что это говорил он. Голос был хриплым, глухим, будто у старика, а не молодого короля, но в нём сквозила такая ненависть, что у неё скрутило живот.       — Ты кто? — спросила Ренн, напрягаясь, но не вытаскивая меч.       Металл лязгнул, когда Эйгон зарычал и с силой бросился к прутьям. Цепь натянулась, звякнула, он закашлялся с кровью и плюнул ей прямо в лицо.       — Ты тварь… — выдохнул он. — Думаешь, шлюха с Драконьего Камня получит меня живым?       — Заткнись! — Ренн сорвала платок с пояса, вытерлась резко, как от чего-то постыдного. — Я не знала… Я не… — она осеклась, нахмурилась. — Я не это заказывала.       — Конечно. Никто не знал. Никто не виноват. А я… — он мотнул головой, — я просто падаль. Мясо, не король.       Он рассмеялся, а Ренн стиснула челюсть. Сделала шаг вперёд, вытащила меч, но не для того, чтобы ударить, а чтобы держать клинок между собой и этим человеком.       — Кто ты? — вновь спросила она, будто не могла смириться с тем, что перед ней действительно был Эйгон Таргариен, а не мираж её буйного рассудка, что помутился от долгой езды на лошади.       Он посмотрел на неё так, словно хотел убить одним взглядом, но потом улыбнулся. Слабой, вымученной усмешкой.       — Спроси у своей хозяйки. Она расскажет, как вкусно пахнет жареная плоть Таргариена.       После того, как Ренн отошла от клетки, где лежал Эйгон, изуродованный, измученный, почти без признаков прежней королевской величественности, она направилась к костру, где сидели наёмники Болтонов. Пламя танцевало на ветру, бросая странные тени на лица разбойников, глаза блестели в темноте, и каждый из них казался опасным, ожидающим разрешения на атаку. Ренн остановилась на краю круга, изучая людей, что позволяли себе смеяться и шутить над пленником, как над куском испорченного мяса.       — Скажите мне, — её голос был ровным, но волнение узнавалось, — это действительно Эйгон Таргариен?       Один из мужчин, высокого роста, с широкой грудью и пронзительным взглядом, поднял голову и коротко представился. Его звали Харрен, и взгляд его был таким, что от одного лишь него хотелось отвернуться.       — А ты как думаешь? — ухмыльнулся Харрен, широко развалившись у огня. — Мы, может, и разбойники, но не дураки. Не станем тебе врать, мʹледи.       Затем он резко встал, сделал несколько размашистых шагов и потянулся к металлическому нагруднику Ренн, легонько стукнул по нему и убрал руку, будто не касался и вовсе. Её пальцы в попытке защититься зарылись в цепи кольчуги, не дав ему подступить ближе.       — Ты много чего знаешь о войне, — усмехнулся он, его дыхание пахло перегаром, — но с таким блеском в глазах, как у тебя, ещё ни одна леди не отказалась от помощи.       — Не тронь, — холодно сказала она, стараясь быть грозной. — Запомни: я могу быть мягкой, но драться умею лучше любого из вас.       Харрен лишь рассмеялся, но, послушно шагнув назад, сунул руки в карманы, хотя искра в его глазах не потускнела.       — Хорошо, хорошо, — сказал он, обращаясь к остальным. — Мʹледи умеет рубить и колоть. Посмотрим, как она справится с настоящей войной.       Ренн перевела взгляд на других наёмников, сжав рукоять меча и ощущая весь груз того, что происходило. Она знала: эти люди из тех, кто не щадил ни врагов, ни друзей. Раз Болтоны умели обращаться с пленными иначе, чем королевские войска, то их слуги были ещё хлеще. Они не боялись крови, боли или страха и использовали их как оружие.       — Ты хочешь знать, как с ним обращались? — спросил один из разбойников, низкий и коренастый и следом добавил: — Его везли в цепях, как псину. Били, жгли, чтоб сломать.       — Он кричал так, что лес трещал, — продолжал другой, — но приказ был не убивать. Так что держали его в таком виде, чтобы королева Рейнира могла полюбоваться на свою добычу.       Внутри что-то дрогнуло: не жалость, нет, скорее жгучая ярость, как у хищника, загнанного в угол. Ренн сжала кулаки и повернулась обратно к клетке, к Эйгону. Стало мерзко от осознания собственной ничтожности, отсутствия должных сил сопротивляться этим великанам, если вдруг что-то пойдёт не так.       — Я заберу его, — твёрдо сказала она. — Живым.       — Вот это по-нашему, — ухмыльнулся Харрен. — Только помни, дорогуша, дорога длинная, и не все хотят, чтобы твой король дожил до королевы.       Тени сгущались, ночь становилась холоднее, и Ренн понимала: впереди не просто путь, а бой с тенями и страхами. Огонь потрескивал, разбрасывая искры в слякотную тьму, стоял густой смрад: дым, гарь, перегар и протухшее мясо, будто сама земля здесь гнила. Возле костра остались трое, остальные пошли спать или же ссать в кусты. Тот, что пониже, сидел в плаще из крысиных шкур, резал вяленое мясо грязным ножом и облизывал пальцы. Второй — молодой, слишком ухоженный, чтобы быть одним из них, — точил кинжал, поглядывая в сторону клетки, где едва шевелился пленник. А третий… Третий смотрел прямо на неё.       — Уже собралась, — проговорил тот, кто назвал себя Ларт. — Всё ещё не веришь, что это твой дракончик?       Ренн не ответила, провела рукой по потной шее, вздохнула. Ветер был тёплым, от костра тянуло пищей, а в её желудке сворачивалось после увиденного. Она посмотрела на клетку. Волосы клочьями, лицо в ожогах, скулы обтянуты кожей, губы в ссадинах… И это должно быть королём?..       Позже, стоя у лошади, она проверяла седло, натягивала ремни и пыталась дышать, сдерживая отвращение. Всё вокруг липло к ней: взгляды, грязь, запахи, сам воздух. Она чувствовала, как дикость этого лагеря въедалась в кожу, пока из клетки доносился тихий кашель, словно вой придавленной собаки. Ренн не знала, как долго выдержит это, но ей велели доставить его, и она это сделает, несмотря ни на что.       Ведь её рыцарский путь начался с долга, а закончится, может быть, в клетке рядом с ним.       И вот, едва наступил предрассветный час, тот самый момент, когда ночная мгла начинала размываться сизым холодным светом, лагерь наполнился стуком сапог, хрипами сонных людей и звоном цепей. Сырость земли под ногами булькала, как гниющий мёд, лошади фыркали, рвали удила, но Ренн уже натянула плащ поверх кольчуги, поправила перевязь с мечом, перетянула ремни на сапогах. В груди горело: скорее бы уехать, вырваться, увезти его подальше от этого болота.       — Погляди, королева твоя, наверное, захочет вернуть его в таком же виде, — вдруг сказал кто-то за её спиной слишком близко.       Ренн обернулась и увидела того же Ларта, что в ночи выглядел, как привидение: глаза блестели больным интересом, верёвки прятались за спиной.       — А может, — сказал он, понижая голос, — её не интересует, цел ли у него королевский стручок? — Он лающе рассмеялся. — Хочешь, проверю для тебя? Чтобы знать наверняка.       Он дёрнулся к клетке и в тот же миг с отвратительным звуком вытащил из-за пояса ржавый нож, которым резал вяленое мясо.       — Я тебе сейчас его яйца на поднос положу, девочка, — произнёс Ларт почти ласково, — а ты увезёшь короля, чтобы на троне новых не растить.       Эйгон, лежавший в коме страха и боли, ощутил движение. Зашевелился, слабо, но так, что цепи на запястьях загремели, глаза открылись, налились фиолетовым бешенством, но тело не слушалось.       — Отойди, — негромко, но строго проговорила Ренн. — Немедленно.       Ларт лишь ухмыльнулся.       — А может, я хочу увидеть, что прячешь ты. — Он двинулся к ней, грязной рукой потянулся к ремням на поясе. — Может, и твои яйца проверить стоит…       Но договорить не успел: её кулак с металлической перчаткой врезался ему в переносицу, и Ларт отлетел на несколько шагов, упал, захрипел, прижимая пальцами нос, из которого текла кровь.       — Тронешь меня ещё раз, и я тебя прирежу здесь, как свинью, — сказала Ренн, возвышаясь над ним.       У костра замерли, но никто вмешиваться не стал, и уважение, смешанное со страхом, разлилось в их взглядах — это была женщина, с которой было лучше не играть. Ренн добилась того, чтобы клетку с пленником прикрепили к лошади — сбоку, как полевые носилки. Болтоны неохотно, но подчинились, животные тревожно топтались, взбрыкивали, чуя напряжение между членами отряда. Ренн обвела последним взглядом лагерь: тени шатров, пламя потушенных костров, где дымились кости, сгоревшие до пепла, грязные лица, полные злобы и жажды золота. И запах безнадёжности и смерти, въевшийся в одежду, ботинки и даже в волосы.       Ренн взяла поводья, потянула их, подняла голову.       — Мы уходим, — сказала она, и лошадь рванула с места, увозя их обоих прочь, где сквозь тучи пробивался единственный луч надежды.       Дорога тянулась между голыми деревьями, как кишка мёртвого зверя. Лес был безмолвен, в ветвях шумел ветер, где-то вдалеке тоскливо стонала птица. Солнце ещё всходило, но не торопилось: густой туман полз по земле, цеплялся за ноги, как лоскуты старой ткани. Всё было влажным, холодным, будто мир сам выдохся, но Ренн держала поводья крепко, не позволяя лошади сбиться с пути.       Эйгон лежал сбоку в закреплённых носилках, накрытый плащом, не говорил, иногда слабо шевелился, словно пытаясь уловить: где он, жив ли, кто рядом. Его глаза то закрывались, то открывались, проверяя, а через полчаса пути Ренн замедлила шаг. Рядом зажурчала вода, и она соскочила с седла, прислушалась.       — Сейчас, — пробормотала она и отошла в сторону, пробираясь сквозь кусты.       Ручей оказался мелким, но чистым. Она зачерпнула ледяную воду, умылась и поёжилась, ощущая, как лицо свело от холода, но ей стало значительно легче. Затем, вытершись, она подошла к лошади, развязала флягу, налила немного воды, глотнула сама, потом поднесла к его губам.       — Пей. Тебе нужно.       Эйгон повернул голову. Он нахмурился, и кожа потрескалась сильнее. Не узнал её с первого взгляда, однако, когда губы коснулись горлышка фляги, он судорожно сглотнул. Потом снова и снова. Так жадно, что часть воды потекла по подбородку на грудь, пропитывая грязную рубашку. Ренн вытерла его рот рукавом и, смутившись, отвернулась.       — Вот и хорошо. А то вы, короли, дохнете от жажды быстрее, чем от клинка.       В ответ Эйгон издал что-то вроде смешка, и Ренн осторожно помогла ему освободить руки от пут, сняв их через запястья и нанесла на кожу мазь, что ещё давно умыкнула у мейстера. А то забрызгаться кровью или начать гнить до приезда на Драконий Камень — дело пустяковое.       — Попробуй сам, — неловко сказала Ренн и протянула флягу. — Только не разлей, а то у меня больше нет.       Пальцы Эйгона мгновенно вцепились в емкость. Слабые, дрожащие посиневшие конечности напоминали больше пальцы Иных, нежели живых людей. Перестав пить, Эйгон уставился на неё в упор, смотрел не мигая, будто пытался понять: кто она, почему не пинает, не плюёт, не бьёт.       — Не привыкай, — тихо бросила Ренн. — Это не забота. — Как только Эйгон закончил, обтерся, она запрыгнула в седло, потянула поводья. — Поехали. Пока вы, Ваша драконья задница, не померли в пути.       Лошадь тронулась с места. Они поехали дальше, в сторону предгорий, где можно было найти хоть какую-то защиту от людей и от лишних ушей. За спиной остался лес и липкий запах лагеря Болтонов, что уже растворился в ветре. Туман начал редеть, дорога вилась вдоль холмов, заросших кустами с неизвестными крупными ягодами, цветами с шипами и без. Местность стала плотнее, а потом мягче, будто земля набрала в себя дождь и хранила тепло глубоко внутри. Эйгон сидел, прислонившись к ней спиной, его руки обвивали повод ремня, чтобы не соскользнуть.       Он дрожал, но дышал ровнее, пробормотал пару слов, когда Ренн сунула ему в ладонь кусок твердого хлеба.       — Жуй, — отрезала она. — Он не ядовитый. Хотя и со вкусом седла.       Почему-то это рассмешило Эйгона. Он попытался улыбнуться, но из-за боли в мышцах ничего не вышло, однако она заметила этот жест и кивнула. Таверна показалась за поворотом: покосившаяся, вросшая в склон, с вывеской в виде кабаньей головы, надкусанной с одного бока. Тусклый свет из слюдяных окон бил сквозь туман, и перед тем как войти, Ренн остановила лошадь, стреножив её, у обрыва, откуда с шорохом стекал тонкий ручей. Его плеск был чуть слышен внизу, ветер не давал ему полностью стихнуть. Она снова соскочила на землю.       — Надо тебя умыть. И себя тоже. Мы пахнем отвратительно, — проворчала Ренн, достав из седельной сумки кусок ткани, мыла и зачерпнула воду в ладони, повторяя утренний ритуал.       На этот раз Эйгон наблюдал за ней. Его глаза уже не были полностью затянуты пеленой, осталось только покраснение, и, когда Ренн засучила рукава, чтобы намочить тряпку, он заметил и не мог не уставиться.       Руки.       Шрамы.       Не раны от меча, не укусы и даже не ожоги. Что-то иное. Словно кто-то десятки раз точил об неё сталь или царапал с тупым остервенением, пытался разодрать и не добился. Эйгон молчал, но Ренн заметила.       — Глаз не отводишь, — сказала она, не поднимая взгляда. — Уродливые, да?       — Кто это сделал? — тихо спросил он, стыдясь, что вообще поинтересовался. Ренн ополоснула тряпку в воде и встала, вытирая запястья о колени.       — Я. Отчасти — остальные, кто думал, что я всё забуду, если выживу.       Он не сразу понял.       — Ты сама? Зачем?       — Чтобы помнить, — двусмысленно ответила она, оглядев его. Напоминать о его внешнем виде не хотелось, как и указывать на волдыри на его руках, которые требовали тщательной обработки. — Знаешь, иногда, когда молчишь слишком долго, ты начинаешь думать, что ничего и не было. А боль вырезана и больше не стирается.       Он вздохнул.       — Ты не похожа на убийцу.       — А ты не похож на короля. — Она вернулась к нему, обтёрла лицо холодной водой, как ребёнку. — Идём. Пока ещё не светло.       Дверь таверны отворилась с хриплым скрипом, и все головы повернулись к двум вошедшим фигурам — высокой женщине в дорожном плаще поверх доспехов и грязному, пошатывающемуся мужчине, на котором будто ездили верхом, вместо коня. Эйгон хромал, но держался: худой, обветренный, с осунувшимся лицом и спутанными волосами. Лишь глаза остались прежними: слишком фиолетовыми, чтобы быть случайными, но в тусклом свете и среди полутёмных стен таверны никто не вглядывался слишком пристально.       Запах еды ударил по ноздрям остро и резко: жареная свинина, лук, чёрствый хлеб, кислое пиво. Кто-то ругался у стойки, кто-то пел фальшивым голосом, а по углам спали или прятались от дождя путники.       — Садись, — тихо сказала Ренн, отводя его к дальнему углу. Стол у стены, где тень падала от потолочных балок, где меньше взглядов и шума. — Я закажу.       Она сняла перчатку с правой руки, кожа на костяшках была содрана, ногти поломаны — не критично, но щипало неприятно. Эйгон смотрел, как Ренн кивнула трактирщику, сунула тому в ладонь несколько монет, потом подошла и села напротив. Между ними поставили деревянную кружку, выщербленную по краям.       — Ты уверена, что это еда, а не корм для собак? — прохрипел он: горло всё ещё было в корках и язвах.       — Лучше, чем гнить в грязи, — отрезала она, стыдливо отведя взгляд. — Ешь. Глотай медленно.       Тарелка с похлёбкой появилась быстро. Сама хозяйка таверны, женщина с красным носом и подбитым глазом, разносила блюда и даже не пыталась скрыть презрения, но поставила миски и ушла. Другие столы её тоже не особо радовали, за исключением тех, где давали много монет. Эйгон принюхался. Потом медленно, тяжело взял ложку. Ел молча. Сначала быстро, как животное с трясущимися пальцами, потом остановился, будто осознав, что вокруг люди, и стал глотать осторожнее. Ренн молчала. Её тарелка была почти не тронута.       — Я… — Эйгон сглотнул. — Я и не думал, что снова буду есть что-то тёплое. Спасибо.       — Не благодари, — зарделась она от неожиданной благодарности. — У меня приказ.       Он кивнул, но потом чуть заметно усмехнулся уголком потрескавшихся губ:       — Думаешь, ты отведёшь меня к Рейнире, и всё? Она сунет меня в клетку рядом с той, из которой ты меня вытащила?       Ренн не ответила сразу, склонила голову, вглядываясь в тени на его лице. И правда? Что будет дальше?.. Она не подумала об этом, но приказ на то и приказ, что не подлежит оспариванию и глупым доводам. А тем более жалости. Так они и посидели с полчаса, в затаившемся молчании, прежде чем Эйгон тяжело поднялся, задыхаясь.       — Пойду на воздух, — пробормотал он. Она не спросила, пойдёт ли он один, просто встала и пошла следом.       Воздух во дворе оказался тяжёлым, пахнущим сырой землёй и дымом. Собирался дождь, небо висело низко. У дверей валялся пьяный старик, из окон неслись пение и хохот, а Эйгон дошёл до угла, облокотился на каменную стену, и его вырвало. Сначала — спазм, и ничего не вышло, но потом желудок сжался, и Эйгон согнулся, упираясь руками в землю. Ренн стояла рядом, не подходя.       — Не смотри, — застыдился он и, когда выпрямился, лицо его было мокрым то ли от рвоты, то ли от слёз.       Ренн отвернулась, подала ему не платок, а скорее грубую ткань, ещё влажную после умывания. Он взял его молча, вытерся.       — Всё прошло? — спросила она тихо, с толикой волнения.       — Да.       Они вошли обратно в таверну. Эйгон держался чуть увереннее, вернулся за стол, взял кружку с элем и отпил, морщась. Ему всё ещё было плохо, и сидеть среди отребья-простолюдинов было отвратительно, но он пил глотками, не спеша.