Часть 19. Мятная жвачка.

Кинич лег в свою кровать и закрыл глаза. День был тяжёлым. Не физически - морально. Эла Малипо была выписана сегодня и, так как ей некуда идти, а также она нуждается в присмотре, как и было обговорено заранее, ее сын забирал ее к себе. Радости женщины не было предела, чего не сказать о самом парне. Он все еще не понимал, почему ее нельзя сразу определить в психбольницу, но утешал себя тем, что как можно скорее это сделает. Мама нисколько не сопротивлялась обществу сына, а, конечно, наоборот, поэтому вести ее в квартиру было беспроблемно. Однако неприязнь Кинича к ней была слишком сильная. У самого Кинича почти не было аппетита в присутствии матери, поэтому он не стал обедать вместе с ней. Женщина уже успела осмотреть квартиру, кроме комнаты, так как сын не разрешил, и попыталась завести разговор. — Я рада, что ты живешь в хороших условиях. Не так, как было раньше. — Угу, если что-то потребуется, то позовите., - Сухо ответил Кинич и ушел в свою комнату. Он все ещё обращается к ней на "вы". Он сел за компьютер, пытаясь занять себя хоть чем-то, но не получалось. Он чувствовал себя не у себя дома. За стенкой послышался звон посуды. Кинич вышел на кухню и застал мать у раковины. — Я хотела помыть после себя посуду. - Улыбнулась она, но улыбка вышла кривой. — Не нужно, оставьте., - Ответил парень, молча забирая у нее посуду. Женщина отступила и села на диван. — Ты такой заботливый, сынок. — Нет. Просто без моего разрешения в моем доме вам ничего нельзя делать., - Ответил Кинич, не глядя в ее сторону. Он быстро управился и убрал со стола, проверив, точно ли нет поблизости ножей. На всякий случай, он уже заранее убрал с кухни все острые предметы. — Прости меня. Все разговоры, которые Эла пыталась завести, заканчивались примерно также. Кинич обрывал все нити, а последними словами матери были извинения. Так и прошёл первый день. Завтра он окончательно все подтвердит, подпишет и Элу заберут в психиатрическое отделение. А пока, Кинич пытался уснуть с Умоджей, крепко спящим где-то в ногах, но в памяти между строчками появлялись фрагменты из детства: как хорошие, так и плохие. Последних, конечно, было больше, но он старался отгонять их. Кинич помнил, что мама любила готовить, особенно печь пироги. Чаще всего она пекла его любимый грушевый пирог, потому что денег обычно было мало, а груши бесплатно росли в саду, хотя потом, после переезда на окраину города, не стало и их. Но она все равно старалась радовать сына чем-то вкусным. Кинич поморщился, когда в воспоминаниях появлялся отец. Его лица не было видно, только очертания и улыбку. Тот смеялся и, подняв сына в воздух, крутился вместе с ним, пока не сбивался с ног. Он бывал таким. Нормальным. Когда не пил и не ходил в свое дурацкое казино. Если бы не это, он мог оставить гораздо больше хороших воспоминаний своему сыну. Он мог бы быть хорошим отцом. Кинич почти не задумывался о том, что могло бы вообще быть, если бы отец не был зависимым. Тогда бы мама не ушла, дом не был бы продан и... Можно придумать столько ответов на этот вопрос. Ясно лишь одно: Кинич тоже был бы другим. Не таким, каким он знает себя сейчас. А были бы у него друзья? Он и представить не может свою жизнь без Сяо и Кадзухи, не раз выручавших его даже из его собственных психологических ловушек. Муалани. Он бы точно никогда не познакомился с ней, не будь он курьером. Теперь он также не может представить себя без нее. Киничу захотелось написать ей, спросить "как дела", а еще лучше встретиться. Но уже перевалило за полночь, она, скорее всего, спит. А вот он нет. И сразу вспомнил почему. Перед глазами опять отец. С разбитой бутылкой и шатающейся походкой. Он медленно идёт к матери с ребёнком на руках, собираясь кинуть осколок в них, но останавливается, не решаясь поднимать руку на единственного сына. Бутылка летит в стену, осколки летят в разные стороны. Теперь перед глазами то утро, когда пришлось осознать, что мамы с ним больше нет, то, как Кинич искал ее. Интересно, она сейчас спит? Наверняка. Эла смотрела в потолок, а с уголков глаз на подушку стекали слёзы. Она не спала. Утром Кинич просыпался тяжело. Ночью ему так и не удалось нормально поспать. Простыня скомкана, одеяло в ногах, а на щеке след от подушки. Глаза не хотели разлипаться, поэтому шторы он открывал, щурясь, как крот, и зевая. Парень не сразу почувствовал аромат чего-то жареного, но как только это понял, выскочил на кухню и опешил. — Доброе утро., - Обернулась женщина. - Я тут решила тебе на завтрак испечь оладушки, ты же их любишь, верно? Киничу хотелось разозлиться, но вместо этого он выдохнул и просто ответил. В его хриплом после сна голосе даже не было резкости. — Нет, не люблю. Когда он повернулся, чтобы уйти в свою комнату, Эла произнесла: — Ты меня избегаешь. Кинич, ты ведь хочешь поскорее избавиться от меня. Это и так сбудется сегодня, а ты меня так ненавидишь, что не можешь потерпеть и двух дней. Ты боишься своего прошлого. Я признаю, что совершила ошибку, огромную ошибку. Ты можешь никогда не прощать, но я не хочу, чтобы ты ненавидел меня. Не потому, что мне от этого неприятно, а потому, что ненависть убивает тебя самого. Но я верю, что ты хороший человек, что это не ненависть, а страх. Кинич не двигался, но и не смотрел на нее, пока она говорила. — Ты вырос таким красивым и взрослым, мой хороший. Я... Я так жалею. Так жалею, что не смогла наблюдать твое взросление. Что не смогла защитить тебя от отца. Что оставила тебя с ним. Но я любила тебя всегда... - Ее голос дрогнул. Он закрыл за собой дверь, повторяя про себя, что не стоит слушать человека, который недавно собирался покончить собой, и присел на кровать, глубоко выдыхая. Эла не сопротивлялась, когда ее вели в машину. Кинич видел краем глаза, что она смотрит на него, но продолжал невозмутимо общаться с психиатром, передав ему файл с документами. — Здесь все ее документы. — Мгм, отлично. — Больше ничего не требуется? — У вас же есть справка от ее лечащего врача. С попыткой суицида берем без очереди., - Сухо улыбнулся мужчина. Кинич посмотрел на маму, она непрестанно смотрела на него. Даже немного улыбалась. Когда машина тронулась, он, глядя ей в след, прошептал: — Пока, мама. И прости. В квартиру он вернулся также неохотно, как и покидал её. Кинич сразу направился в свою комнату и лег на кровать, разглядывая потолок. Он испытывал странные чувства, начиная от вины и заканчивая страхом. Парень с силой кинул подушку куда-то вглубь комнаты: судя по звуку попал в статуэтку на полке. Телефон неожиданно зазвонил. Сяо. — О, думал, не ответишь. Когда сдашь ее... — Уже. — Реально? Тогда надо ускориться. Слушай, ты больше любишь трубочки с вареной сгущёнкой или заварным кремом? — Чего? — Вареная сгущёнка или заварной крем? — ... Сгущёнка, а что? — Хорошо, тогда скоро буду, ставь чайник. Сяо завершил звонок, а Кинич с поднятой бровью смотрел в экран. Последняя фраза смотивировала парня прибраться на кухне и, конечно, поставить чайник. Он уложился вовремя. — Ты как к себе домой ездишь., - Кинич проводил взглядом друга, который проходил на кухню с небольшим пакетом. — Ну а как иначе-то? Решил, что сегодня тебе точно нужна доза теплых разговоров за чашечкой чая с вкусняшками. Мне все равно нефиг делать. — Тебе всегда нефиг делать. Сяо пожал плечами, мол, "не возражаю" и принялся доставать на стол продукты, в том числе и вафельные трубочки с варёной сгущёнкой. Его взгляд зацепился за тарелку с оладушками. — Это что? — Оладья. — Я вижу, а... — Пек не я., - Ответил Кинич, прежде чем друг успел задать встречный вопрос. — Вкусно хоть? — Не ел. Сяо заботливо налил чай и выложил на тарелку сладости, присаживаясь совсем рядом с Киничем, который едва не обжёг язык кипятком, на что Сяо не сдержал усмешку. — Кстати, я хотел спросить, Муалани что-то знает про твои последние события? — Нет. Вообще нет... Только ты. Как-то раз я говорил ей, что сам из детдома. Это все, что она знает. — Не ожидал. — Ну, а я про ее родителей знаю только то, что они часто в разъездах, и она редко с ними видится. — Вы чем-то похожи. — Чем? — Ну, если притянуть за уши, просто, ну, вы оба с родителями.. Не общаетесь. Ладно, забудь. Кинич безрадостно усмехнулся, но улыбка снова сошла с его лица. — О чем думаешь? - Сяо смотрел на него. — Она... То есть, моя.. Мама сказала, что я избегаю своего прошлого, что моя ненависть к ней на самом деле страх., - Кинич поднял взгляд, говоря в пол голоса. - Эти слова не выходят из головы, потому что это правда. И я не понимаю, что мне нужно сделать. — А что ты можешь сделать? — Не знаю. Я вообще не задумывался об этом никогда, пока не объявилась мать. Не было повода. Я даже чувствую свою вину. Мне не стоило быть таким грубым. Я перегнул палку. — Стоп, стоп. Я могу немного согласиться с тобой, но чуть-чуть. Все же я считаю, что ты не виноват в этом. Я не знаю, как сам бы отреагировал на такое, но твоя реакция оправдана. Да и здоровый человек не стал бы даже думать о суициде, а твоя мать... Немного не дружит с головой. — У меня есть чувство в виде какого-то долга, что я должен навещать ее. — А ты хочешь? — Нет. — Тогда мне кажется, что если это в тягость, то и не надо. Можешь просто звонить психиатру и спрашивать про ее состояние. С тебя хватит., - Сяо притянул Кинича к себе за плечо, тот с вздохом расслаблено положил голову на него. — У меня все равно впереди еще целая ночь, чтобы сто раз подумать об этом. — Э не, ночью ты будешь спать. Со мной. — Ты что, остаешься? - Кинич отстранился, чтобы посмотреть на него. — А ты как будто против. — Просто еще не вечер, а ты... — Я вроде говорил, что мне нефиг делать, и ты это подтвердил. Кинич улыбнулся и откинулся обратно на спинку дивана. — Тогда чем займёмся? — Ну если ты передумал морально страдать, то... Поехали выбирать мне новые обои. — Что? Ты до сих пор ремонт делаешь? — Я только начал! Смена двери - это всего лишь разминка., - Парень артистично усмехнулся и встал, нащупывая в кармане ключи от машины. - Ну так что? — Ладно. Хорошо. Отлично. Только толстовку накину.

***

Сегодня в солнечный воскресный мартовский день Кинич выходил с Муалани из концертного зала. Она держала в руках маленький букет розовых эустом, который он ей подарил при встрече. С наступлением весеннего тепла половина снега заметно растаяла, оставляя после себя лужи и слякоть. Зато в воздухе пахло, очень пахло весной и греющим солнцем. Парень вел девушку по парку, на этот раз уже придерживая за талию. Они шли медленно, неторопливо. — Скоро начнут распускаться почки. Давай в мае, когда расцветет вишня, пофоткаемся у нее? - Муалани посмотрела в бок на Кинича. — Еще у черемухи. В другом парке она каждый год благоухает. Получив одобрение, она довольно хихикнула, прежде чем эта эмоция сменилась легким удивлением: Кинич притянул ее к себе и поцеловал. Муалани продолжила это и почувствовала нежный вкус мяты. А может ей кажется. Они остановились прямо по середине тропинки и только через пару секунд посмотрели друг другу в глаза, не отстраняясь. — Я тебя люблю., - тихо произнёс Кинич. — Я тебя тоже люблю. Очень. - успела прошептать Муалани до того, как ее губы снова сошлись в поцелуе, а руки Кинича вновь настойчиво притянули за талию. Шедшие по парку люди обходили их по бокам, кто-то ворчал, а кто-то, не стесняясь, смотрел на них с улыбкой. Но никто им не мешал. В кармане темно-зеленой куртки Кинича лежала помятая упаковка мятных жвачек.