L'amour

¸¸♬·¯·♩¸¸♪·¯·♫¸¸ ♫´¨`*•.¸¸       Вы когда-нибудь убегали с собственной помолвки из‑за того, что ваш жених оказался бабником, не пропускающим ни одной юбки? Нет? А вот я — да... Бегу по ночному городу и никого не замечаю... Честно признаться, в душе — совершенная пустота. Ещё четыре месяца назад я узнала о множественных изменах Лестера. И тогда решила преподать ему урок: растоптать его недоделанное эго, унизить перед родными и близкими, друзьями и уважаемыми людьми.       Ещё четыре месяца назад я была абсолютно счастливой девушкой на всей планете. Любила и отдавала всё ради этой, как оказалось, никчёмной любви. Тогда слёзы градом текли по щекам, истерики не проходили по несколько часов. Но потом я собрала все силы в кулак и решила отомстить — впредь я не собиралась проливать из‑за него ни одной слезинки.       Капельки дождя начали накрапывать, но мне было абсолютно всё равно. Я достигла своей цели: унизила и опозорила его. Правда, теперь я понимала, в каком бешенстве будет мой папа. Длительные отношения его дочери и, соответственно, сына партнёра были как нельзя более выгодны в нашем случае. Остановившись посреди безлюдного сквера, я вдруг поняла, какие последствия ждут меня и мою семью. Репортёры засняли всё, что происходило на помолвке; разочарованный взгляд отца теперь отдавал болью где‑то в сердце — я подвела. Я знала историю нашей семьи, знала, как это дело передавалось из поколения в поколение. И если всё это пропадёт, это сильно ударит по нашей семье.       Молодец, Лэйн, просто молодец. Вот теперь вкушай горечь своих поступков.       В этот момент почему‑то вспомнился Ян — мой лучший друг детства. В школе он был просто «ходячим учебником»: высокий, костлявый, в очках и вечно с книгами. Боевое амплуа этого парня — тот, кто исправляет ошибки в контрольных и несёт сумку подруге, если та подвернула ногу. Страшный зануда, но мне с ним всегда было комфортно и весело. Он всегда был для меня незаменимой константой: как математическая константа не меняет своего значения, так и Ян оставался стабильной, надёжной частью моей жизни до того момента, как просто взял и бесследно исчез — без объяснений и прощаний. Как же я тогда злилась на него, и, наверное, до сих пор злюсь. Вот попадись только мне на глаза — не знаю, что с тобой сделаю.       Я достала телефон и открыла старую фотографию, на которой мы улыбаемся — такие счастливые, с горящими глазами, в предвкушении взрослой, самостоятельной жизни. Где же ты, когда так нужен?       Написав Одри, своей подруге, что мне нужна помощь, я сразу же получила ответ: «Приезжай ко мне» — просто и коротко. Я всегда знала, что Одри останется в моей жизни: после ухода Яна у меня осталась опора в лице подруги.       Уже на пороге её квартиры она крепко обняла меня, и в этих объятиях напряжение немного отпустило. Одри прошептала слова поддержки, похожие на тихий оберег: она видела репортаж, знала, что я сделала, и всё равно не осуждала. Я выложила всю правду, и она дала мне хороший совет:       — Не вини себя. Он сам во всём виноват. А я вот что скажу: Ян приехал.       Рука дрогнула, и стакан с водой выскользнул из пальцев, разбившись на мелкие осколки по полу. Я столько раз представляла этот момент — как снова увижу его, что скажу, как всё изменится. А теперь это стало реальностью. Но в глубине души рос страх: он уехал и ничего не сказал. Какова вероятность, что он снова так поступит?       — Я знаю, что ты сейчас скажешь, — перебила я её. — И сразу скажу: нет.       Одри не сдавалась; её глаза горели уверенностью, будто она видела больше, чем я сама:       — Лэйн, послушай, он — последняя надежда спасти ваши виноградники. Попроси его притвориться твоим парнем. Он точно не откажет, я тебе это гарантирую. Даже слепой бы заметил, как он тогда на тебя смотрел. Он прижмёт Лестера, и этот говнюк точно успокоится — ради отца и, возможно, ради себя.       Утром, вернувшись домой, я сразу же нарвалась на гнев отца. Он орал, что я всё разрушила, опозорив этого «зятя», и даже не догадывался, какого кобеля выгораживает. Я понимала: своими необдуманными порывами я подставила всю семью. Я поддалась чувствам — и вот результат.       — Ты немедленно позвонишь Лестеру и попросишь прощения за тот цирк, который ты устроила. Через месяц выйдешь за него замуж.       Папа продолжал кричать, а я, не выдержав, крикнула в ответ:       — Чтобы ты знал, я больше не люблю твоего Лестера. Я была с ним только потому, что вам это так нужно было. Я могла бы стерпеть многое, если бы он хранил верность. Любовь к нему умерла в тот день, когда я увидела их в нашей спальне. А сейчас у меня есть парень, который ценит и уважает меня. Ян... он сделал мне предложение, и я согласилась.       Боже, какая я дура... Зачем я выпалила это? Какой, к чёрту Ян? Я же даже ещё с ним не встречалась, и он ещё не согласился. Я быстро выбежала из дома, не желая больше слушать ни упрёков, ни обвинений. За спиной донёсся голос отца — он кричал, чтобы я привела Яна на знакомство. Может быть, где‑то в глубине души папа и понимает, что Лестер не самый лучший вариант для единственной и любимой дочери. Но его поступки опровергают эти надежды. В груди одновременно горели гордость и страх.       Я ушла в сквер, пытаясь отвлечься и успокоиться после разговора с отцом. Едва села на скамейку, как вдалеке увидела Лестера. Он тоже пришёл сюда; непонятно, зачем. Я же ясно дала понять, что меня не устраивает такой расклад: он прыгает от одной к другой, а я сижу дома и жду этого «благоверного»? Надо же быть таким расчётливым, чтобы после всего, что показали в репортаже, прийти именно сюда — ко мне. Как же я могла вообще любить этого человека?       Сначала я пыталась избежать ненужной встречи, но он заметил меня и направился прямо ко мне, словно не замечая ни моей боли, ни моего желания уйти.       — Лэйн, ты должна понять, — начал он без приветствий и извинений, голос у него был громкий и раздражённый, — это выгодная сделка для всех! Подумай только: виноградники, семья, бизнес.       — Вся выгода — только для твоей семьи, Лестер! — выкрикнула я. — Я не хочу быть игрушкой в ваших играх!       Мы кричали, мешая прохожим и тревожа покой птиц. Я не смогла сдержаться: слёзы текли по щекам, но из последних сил я старалась держать себя в руках, чтобы не унижаться ещё больше. Я не позволю, чтобы на его лице читалось удовольствие.       — Ты меня не понимаешь! — настаивал он. — Ты должна согласиться, иначе всё разрушится!       Я больше не могла слушать его, развернулась и ушла прочь, почти бежала, пока не села на скамейку, чтобы отдышаться. В груди всё горело, сердце рвалось. И тут рядом тихо прозвучал чей‑то смутно знакомый голос:       — Ты в порядке?       Я обернулась — рядом стоял мужчина. Он был стройный, мускулистый, с серьёзным и одновременно добрым взглядом.       — Кто ты? — спросила я, отмахиваясь от эмоций и стараясь не показывать слёз.       Он слегка улыбнулся и опустил солнцезащитные очки. В тот момент моё сердце чуть не остановилось. Поражённая, я не могла ничего сказать, кроме как задать тупой вопрос:       — Ян?       Он кивнул, подтверждая, что это действительно он.       — Ты сильно изменился, — прошептала я.       Ян сел рядом, не отводя взгляда. У меня больше не было слов — всё испарилось. Даже та злость на друга бесследно утекла. Тогда я рассказала ему всё и попросила о помощи.       — Ян, мне правда нужна твоя помощь.       Он смотрел на меня с удивлением и лёгкой усмешкой.       — И почему я должен согласиться?       — Наши виноградники в Бордо... — начала я, словно погружаясь в воспоминания, — это больше, чем просто земля с лозами. Это сердце нашей семьи, наше наследие.       Мой прадедушка, Николя Дюваль, в трудные послевоенные годы купил этот каменистый участок земли. Тогда все говорили, что из него ничего не выйдет — почва слишком бедна, слишком много труда. Но он был упрям. Каждый день он уходил в поле с рассвета и возвращался поздно вечером, ухаживая за лозами, как за детьми. Он часто говорил: «Le vin, comme la vie, nécessite de la patience et du soin pour développer sa saveur».       Потом дело перешло к моему деду, а затем и к отцу, который научился не только выращивать виноград, но и создавать вино с характером — тем самым, которым гордится весь Бордо. Наш бренд — «L'amour» — стал символом стойкости и привязанности к земле.       — Мы не просто создаём вино, Ян, — продолжила я, — мы храним память о нашем роде, о каждом урожае, о каждом дне труда. Каждая бутылка — это история, рассказанная с душой, как ноты вина, раскрывающиеся с каждым глотком.       Ян заворожённо слушал.       — Если я не познакомлю жениха с родителями, мы всё потеряем. Лестера я ненавижу — ты уже всё видел. Ян, пожалуйста, — я посмотрела ему прямо в глаза и взяла за руку. — Это будет не просто конец бизнеса... Это будет потеря части меня. Всего один вечер. Обещаю: об интиме речи не будет, — сказала я уже с улыбкой.       — Хорошо, Лэйн, — ответил он. — Только ради тебя. Не переживай, у меня есть кое‑что для Лестера. Так что химзаводов возле ваших виноградников не будет. И я приду на ужин. Лишь бы не видеть твоих слёз и печального взгляда.       Мы попрощались с Яном спустя час долгого разговора. Как же он всё-таки изменился… И как после этого на него злиться? Никак, Лэйн. Он спасает твою шкуру — и это дорого стоит.       Спустя три дня мы с мамой устроили целую кулинарную операцию: на столе красовался утёнок à l’orange , тарт фламбе с нежным козьим сыром и розмарином, салат из тёплой свёклы с орехами, а на десерт мама испекла миндальный тарт с грушами. Папа, с серьёзным видом, достал из винного шкафа бутылку «L'amour» урожая 2005 года и поставил её в центр стола, словно главный трофей вечера.       Когда Ян появился, в руках у него было два букета: для меня — нежные розовые розы, для мамы — глубокие бордовые. Мама даже слегка покраснела, принимая цветы.       — Привет, любимая, — сказал он, поцеловав меня в щеку, затем обратился к родителям: — Вы, наверное, меня помните. Мы с Лэйн учились в одном классе. Но давайте познакомимся заново — я Ян Морель.       Родители переглянулись; я видела, что они действительно его вспомнили. Разговор шёл легко: парочка школьных историй, шутки и несколько невинных подколок в мою сторону. Они смеялись — ему удалось им понравиться, и это пугало меня.       Я ловила себя на мысли, что смотрю на него уже не как на друга детства. Что‑то явно шло не по плану — моё сердце забилось иначе, но это был не страх.       Ян наклонился ко мне; его рука едва коснулась моей, и тихо, почти незаметно для остальных, он прошептал:       — Успокойся, Лэйн. Я слышу, как бьётся твоё сердце.       Папа рассмеялся:       — Так значит, ты скорее встретишься лицом к лицу с быком на винограднике, чем с пауком?       — Ещё бы! — Ян откинулся на спинку стула. — С быком хоть можно договориться… паук же просто смотрит на тебя так, будто планирует твои похороны.       Я уже не могла сдержать смех: картина в голове вырисовывалась слишком отчётливо — Ян, этот идеальный красавец, убегающий от крошечного паучка.       — О, Лэйн, расскажи им! — вдруг поддразнил он меня. — Помнишь, как в девятом классе я случайно зашёл в твой сад, а ты там оставила пластикового паука для Хэллоуина? Тогда я чуть не испарился на месте!       — Это был пластиковый паук размером с монету! — я уже рыдала от смеха.       Мама тоже смеялась, а папа, долив Яну ещё вина, сказал:       — Ну что ж, Ян, будем знать: в случае чего ты защитишь мою дочь и виноградники, а вот со складом пауков — не твоё.       Ян театрально поднял бокал и, улыбнувшись, произнёс:       — Абсолютно. Пусть пауками занимается кто‑то другой.       После ужина я помогла маме убрать со стола. Когда вернулась в гостиную, мы обменялись короткими взглядами и без слов поняли, что вечер ещё не закончен.       — Поехали на виноградники? — предложил он, словно это было самое естественное решение на свете.       — Сейчас? — удивилась я.       — А что, у тебя есть более интересные планы?       Через минуту мы уже спускались по крыльцу. Я распахнула ворота и замерла: на улице, в свете уличного фонаря, стоял чёрный мотоцикл, блестящий, как капля утренней росы.       — Это… твоё? — выдохнула я, широко раскрыв глаза.       Ян заметил мой взгляд и рассмеялся, нарочно сделав преувеличенно удивлённые глаза.       — Ага. Что ещё обо мне ты не знаешь, Лэйн? — поддразнил он, пародируя мою реакцию.       — Ты же в школе боялся велосипеда без поддерживающих колёс, — напомнила я, и он снова рассмеялся.       — Люди меняются, — сказал он, протянув мне шлем. — Садись, покажу тебе Бордо с другого ракурса.       Дорога до виноградников была похожа на сон: тёплый воздух щекотал лицо, мимо проносились золотистые поля и ряды виноградных лоз.       Мы остановились у старой каменной арки — входа на семейные виноградники. Луна уже поднялась высоко, серебряным светом заливая землю.       Я сняла шлем, вдохнула прохладный ночной воздух и, не глядя на Яна, сказала:       — Знаешь, у нас есть старая семейная традиция. Моя прабабушка и прадедушка верили: если молодожёны нашей семьи посадят здесь виноград, их любовь будет вечной. Говорили, что корни впитают чувства и будут хранить их, пока жива лоза.       Ян молчал, но я чувствовала его взгляд; потом он сделал шаг ближе.       — Лэйн… — тихо сказал он. — Я всегда любил тебя. Всегда. Наверное, ты знала это и просто делала вид, что нет.       Я опустила глаза. Он немного улыбнулся и добавил: — Посадим лозу?       Мы нашли молодое растение и приступили к делу. Я аккуратно рыхлила землю, а Ян, решив показать силу, с размаху воткнул лопату — брызги влажной земли разлетелись и упали на его джинсы. В этот миг луна, тёплый ветер и запах свежей земли сделали всё вокруг странно близким и настоящим.       — Чёрт! — Ян посмотрел на себя и рассмеялся.       Я фыркнула, вытирая руки, но внутри было тепло. Когда корни коснулись земли, Ян положил свою руку на мою, и я почувствовала, как сердце забилось сильнее.       — Теперь, по легенде, ты от меня уже не отделаешься, — тихо сказал он.       И я поняла, что не хочу.       Он положил ладонь мне на щёку, тёплую от ночного воздуха, и кончиками пальцев медленно провёл по линии подбородка, будто боялся спугнуть. Его взгляд задержался на моих губах, и моё дыхание сбилось.       Всё вокруг будто замедлилось: тихое стрекотание цикад, шелест листвы, далёкий гул ветра в лозах — всё стало глухим фоном.       Ян чуть наклонил голову, дав мне секунду, чтобы отстраниться… но я не сделала ни шага назад.       Когда его губы коснулись моих, по телу пробежала дрожь. Сначала поцелуй был лёгкий, осторожный, почти вопрос: «Можно?»       Я ответила, и он углубил поцелуй, прижимая меня ближе. Его рука соскользнула на затылок, пальцы запутались в моих волосах. Я чувствовала тепло его тела, запах свежей земли и вина, смешанный с его собственным, чуть терпким ароматом.       Мир перестал существовать — остались только мы и это мгновение.       Он целовал меня так, будто боялся, что я исчезну, если он отпустит хоть на секунду. И в каждом его движении было всё: годы, проведённые врозь, недосказанность, обиды и нежность, а главное — то, что мы оба скрывали, — любовь.       Когда мы, наконец, отстранились, дыхание было сбивчивым, а сердца стучали так громко, что казалось, их слышно на весь виноградник. Ян всё ещё держал моё лицо в ладонях; его лоб слегка коснулся моего.       — Лэйн… — выдохнул он, и в этом звуке было больше ответов, чем в сотне слов. ¸¸♬·¯·♩¸¸♪·¯·♫¸¸ ♫´¨`*•.¸¸