Часть 1

Мир вокруг Гермионы Грейнджер рухнул в одно мгновение, без предупреждения, без возможности сопротивления. Холодная, липкая ладонь, брошенная ей на рот, запах затхлой, веками не проветривавшейся ткани мантии, резкий, жгучий удар незнакомого заклятия, что сковало её тело и лишило всякой воли к движению, – мгновение, и всё погрузилось во мрак, принося лишь ощущение бесконечного падения в бездну. Очнулась она уже в другом измерении – пространстве, где время текло иначе, будто застыло в липкой смоле, воздух был тяжёл от сырости и вековой пыли, а единственный луч света, тусклый и безжизненный, пробивался сквозь крошечную, высоко расположенную решётку, напоминающую глазницу древнего монстра. Вокруг были вечные стены, серые и неприветливые, покрытые налётом забвения, а единственным звуком, прерывавшим леденящую, абсолютную тишину, было её собственное, прерывистое дыхание, болезненно отдававшееся в груди. Палочки не было. Магии не было. Свободы не было. Был только страх, глубокий и липкий, словно паутина, опутывающая разум, и гнетущее, всепоглощающее осознание собственной беспомощности перед лицом надвигающегося зловещего, неясного будущего. Первые дни сливались в один бесконечный, мучительный туман, прерываемый лишь редкими, тревожными визитами её похитителя. Драко Малфой. Это имя, когда-то вызывавшее лишь раздражение, презрение или острый, соревновательный азарт, теперь отзывалось в пустой камере глухим эхом, вселяя глубинный ужас, под которым корчилась душа. Он приходил бесшумно, словно призрак из теней, рождённый из самого мрака подземелья, оставлял скудную еду, которая казалась совершенно безвкусной, несмотря на истощающий голод, и напитки, в каждом глотке которых мерещился неведомый, медленно действующий яд. Он никогда не говорил ни слова. Его губы были плотно сжаты, а лицо, обычно такое самоуверенное, теперь казалось болезненно бледным, измождённым, словно он сам был пленником в этой жестокой игре. Он лишь смотрел, его взгляд был столь же холодным и пронзительным, как и камни, окружавшие её, но в нём не читалось ни триума, ни злобы, ни даже знакомого школьного высокомерия. Лишь странная, жуткая пустота, за которой скрывалось что-то непостижимое и измученное. В её разуме метался рой безумных, неразрешимых вопросов: почему она? Какова его истинная цель? Это месть за давно забытые школьные обиды? Или нечто гораздо худшее, нечто, что превосходит самое обыденное, самое извращенное воображение? Но он не давал ответов, только это давящее, всепоглощающее присутствие. И эта абсолютная, звенящая тишина, это отсутствие объяснений, было худшей пыткой, медленно сводившей с ума. Она кричала, пока её голос не превратился в хриплое, беззвучное шёпотание, разрывавшее лишь её собственную грудь. Она металась, искала хоть малейший намёк на выход, на пути к спасению, пока не обессилела окончательно, падая на холодный пол, покрытый пылью веков. Единственным результатом было лишь болезненное, отрезвляющее осознание собственного, всепоглощающего бессилия. Я заслонил тебе солнце, я заменил тебе социум Тогда Гермиона почувствовала, как её мир сужается, сжимается до невыносимой точки. Драко действительно лишил её всего. Света дня, тёплых лучей солнца, смеха друзей, шума Большого зала, запаха свежих пергаментов в библиотеке, запаха свободы и перспективы. Её мир теперь сузился до этих четырёх серых стен, его редких, почти бесшумных шагов в коридоре, его молчаливого, навязчивого взгляда. Он стал её единственной связью с реальностью, её единственным горизонтом, её единственным, ужасным социумом. И в этом полном, тотальном лишении всего привычного и желанного, что-то в Гермионе начало меняться. Не смирение. Нет. Что-то гораздо более тревожное, более глубинное, более пугающее. Драко приходил каждую ночь. Иногда просто стоял у двери своей комнаты, наблюдая за ней через узкую щель в толстом дереве, его взгляд сверлил её насквозь, пытаясь расщепить её на атомы, понять, что же изменилось, что за процесс происходит внутри неё и внутри него самого. Иногда он входил, но не приближался, оставляя скудную еду и воду, а затем удалялся, так же безмолвно, как и появлялся. Это не было обычным пленом, где есть цель и обозначенные сроки. Не было требований, не было ультиматумов, не было даже намёка на очевидную цель. Только это давящее, всепоглощающее присутствие, которое медленно, но верно разъедало её изнутри, словно невидимый яд, поражающий сознание. Он осознавал это, и ему это нравилось. Он чувствовал, как её сила, её дух, её личность медленно перетекает к нему, наполняя его опустошенную послевоенную душу. Время шло, необратимо ускоряя их падение в бездну. Дни сменялись ночами, но разницы между ними почти не было, лишь менялась интенсивность тусклого света, пробивающегося сверху, напоминая о существовании внешнего мира. Гермиона чувствовала, как её сознание медленно плывёт, как грани реальности становятся всё более размытыми, теряя чёткость и осязаемость, как утончается грань между явью и кошмаром. Единственной точкой опоры в этом медленно погружающемся в безумие существовании оставался он. Драко. Его тихие шаги в коридоре стали для неё сигналами, его безмолвные посещения – главными событиями дня, его взгляд – единственным источником хоть какой-то информации о мире за пределами её каменного склепа. Это мой способ быть с тобой рядом Однажды он пришёл с книгой. Не передав её ей, он просто начал читать вслух, стоя у решетки. Его голос, обычно пропитанный надменностью или равнодушием, теперь был низким, монотонным, и читал он о древних рунах и забытых заклинаниях, о мифах и легендах давно ушедших эпох, о проклятьях и тёмных ритуалах. Гермиона ненавидела это демонстративное унижение – дразнить её знаниями, держа в неведении, – но одновременно ловила каждое слово, каждую интонацию, каждый звук его голоса. Это было единственное, что связывало её с миром знаний, с её прежней сущностью, с разумным существованием. Это была извращённая питательная среда для её разума, который медленно чахнул в вынужденном бездействии. Он знал, что она слушает. Он знал, что она жаждет знаний, как воздуха, как истины. И этот акт садистской щедрости был ещё одной невидимой нитью, которой он опутывал её, затягивая в свою ментальную паутину, из которой не было выхода. Я в твоей голове, будто червь-паразит Растекаюсь в венах, словно нейротоксин Постепенно его прикосновения стали смелее, более частыми, более навязчивыми. Нежные, почти неосознанные касания к её растрёпанным волосам, когда он оставлял новую порцию еды. Его пальцы, случайно скользящие по её руке, когда она брала кружку с водой, порой задерживались дольше, чем нужно. Эти короткие, мимолётные контакты вызывали странный, тревожный трепет. Они были неправильными, чуждыми нормальному миру, но в этой клетке, в их заточении, не существовало ничего "правильного". Он словно был червём, проникающим в её сознание, распространяющимся по венам, как яд, парализующий волю и разум. Но эта невыносимость и стала их единственным способом быть рядом, их извращённым проявлением существования. Просто, п-п-просто невыносим. Эта клетка открыта с обеих сторон Только мы никуда из неё не уйдём. Эта камера пыток — наш будущий дом Ведь у нас всё серьёзно Метафоры из той неизвестной ей реальности становились всё более реальными, обретая плоть и кровь в каждом их совместном вдохе и выдохе. Их будущее сплеталось в этой вынужденной изоляции, их связь была сформирована из боли, отчаяния и полного, абсолютного отсутствия выбора. Двери были формально не заперты наглухо, но их души уже давно не искали выхода. Он не отпустит. Она не уйдёт. Однажды ночью Драко вошёл в камеру и, вместо того чтобы оставить еду, просто сел на пол напротив неё, скрестив ноги. Его глаза, обычно такие холодные и пустые, сейчас горели какой-то внутренней, дикой агонией, как тлеющие угольки в бездонной печи. Гермиона чувствовала, как его присутствие давит на неё, словно физическая тяжесть, пригвождая к месту. Воздух между ними был густым от невысказанного напряжения, почти физически давил, предвещая что-то неизбежное. Он не говорил. Он лишь медленно протянул руку, и его бледные, тонкие пальцы зарылись в её спутанные, давно не расчёсанные волосы, провёл по ним, затем опустились к её шее. Не было в этом движении умысла явной жестокости, только навязчивая, глубинная потребность владеть, ощущать, контролировать. Его пальцы скользнули по её тонкой шее, слегка сжались, не причиняя физической боли, но даря ощущение полного, абсолютного контроля. Он чувствовал биение её жилки под своими пальцами, пульсирующее доказательство её жизни, которая теперь, как ему казалось, принадлежала ему. Петелька на шее совсем разболталась, давай-ка потуже Его рука медленно спустилась ниже, обнимая её талию. Прикосновение его руки на её шее усиливалось, пока не стало почти невыносимым, но без намёка на физический вред, лишь психологическое давление. Она глубоко вдыхала, пытаясь найти воздух, но задыхалась не от недостатка кислорода, а от переполняющих её эмоций. Отчаяние, страх, и что-то ещё, неуловимое, что-то, что затягивало её в эту воронку безумия, из которой не было выхода. Я под ребра тебе вкручу штопор, твое тело немеет от шока Не буквальный штопор, но его прикосновения, его близость, его навязчивое присутствие вгрызались в неё, вызывая оцепенение, психологический шок от этого противоестественного притяжения, болезненно знакомого. Каждая секунда, проведённая так близко, была пыткой и одновременно единственным смыслом их существования. Обними меня крепче, чтоб кости покрылись обилием трещин Он привлёк её ближе, сильно, до болезненности крепко, пока она не почувствовала, как её собственное тело словно рассыпается под его хваткой, теряя свою прежнюю форму, растворяясь в его объятиях. Это не было насилие в обычном понимании, это было болезненное слияние, два сломленных существа, ищущие странного, извращённого утешения в разрушении друг друга. И высосав соки друг друга от сильных увечий С тобой в этой позе застынем навечно Они высосали соки друг из друга своим присутствием, своими внутренними увечьями, создавая симбиоз боли и отчаянной, безумной близости, которая дарила им единственное, что они могли разделить. В этой неестественной позе они застыли, словно навечно, два измученных существа, чьи личные границы давно стёрлись и перестали существовать. Прошло ещё неизвестно сколько дней и ночей в этом замкнутом пространстве, в этой вечной мрачной тишине. Особняк погрузился в безмолвие, становясь лишь фоном для их искаженного дуэта. Он поднялся, его движения были медленными, почти нереальными. Она осталась сидеть на полу, её глаза были прикованы к его лицу, и в них уже не было ненависти. Была лишь опустошённость и странное, почти смиренное принятие своей участи, своей новой, жуткой реальности, из которой не было выхода. Наложи пару швов на свои запястья, ты знаешь, бывало и хуже Едкая, горькая ирония его собственного существования, отражённая в её безысходности. Он мог прочесть это в её взгляде. Он мог это почувствовать. Ты похожа на бит, который мне нужно убить Теперь это было не просто ощущение. Он видел её как мелодию, которую нужно расчленить, чтобы она отзывалась только ему, чтобы её звук разошёлся только по его венам. Мое сердце болит, но по дорожкам тебя надо расчленить. И мой звук разойдется по тебе, результат запостят на стене. Собери сердца этих людей, но себя собрать будет сложней. Он понимал, что он разрушает её, чтобы собрать её по-своему, чтобы она стала его произведением. Это была его форма признания. Он стремился не просто поглотить её, а сделать её частью себя, чтобы они стали единым целым в этом искаженном мире. Порой, сквозь мрачные своды подземелья, до него доносились отголоски внешнего мира, заглушенные, почти нереальные. Они напоминали о других людях, других жизнях. Но это было так далеко. За горизонтом плоской земли. Меня слушают три кита и я кого-то из них Прокачаю настолько, что землетрясение будет. И ты внезапно упадешь ко мне в мои руки, и Поверь, у нас все хорошо, под ногтями иголки, забей, ну и что, а? Его собственное, безумное величие, его стремление потрясти мир, теперь свелось к этому одному. Он хотел, чтобы она рухнула прямо в его руки, чтобы принять его, его правила, его яд. И её падение было для него подтверждением, что "всё хорошо", даже если это означало иголки под ногтями души, или просто игнорирование боли. Их существование было перформансом. Драко приблизился к столу, стоявшему в углу, на котором стояла склянка с чем-то прозрачным, маслянистым. Он отпил глоток. Его лицо исказилось в гримасе. Это был не яд для смерти, но яд для забвения, яд, который заставлял забыть всё, кроме этой болезненной связи. Нейротоксин в твоей бутылке игристого. Это так низко, но мы не были высоко. Их связь была ядом, замаскированным под свободу, под существование. Они были низко, в самой бездне своего отчаяния, и никогда и не стремились к высоте. Их общая связь, их нейротоксин, действительно освободил их… от оков прежних ролей, прежних ожиданий, правил морали и законов мира. Он разорвал все прежние цепи, чтобы создать новые, невидимые, но куда более прочные. Они были свободны от мира, но навеки связаны друг с другом в этой агонии притяжения. Мы с тобою станцуем на битом стекле Обольемся бензином, потом подожжем это все Для того, чтобы было теплей Их отношения были танцем на острых осколках собственного разрушения, каждый шаг причинял невыносимую, режущую боль, но они не могли остановиться. Это было саморазрушительное, суицидальное влечение, которое вело их к точке невозврата. Они не искали спасения в свете, они создавали своё собственное, искаженное тепло в разрушении, в огне, который опасно полыхал между ними, питаясь их истерзанными, опустошёнными душами. Это был их болезненный способ быть вместе, их собственная, извращённая близость, их взаимный ад, в котором они обрели друг друга и где теперь существовали. Это мой способ быть с тобой Нейротоксин освободит нас с тобой из оков В этот мрак, в эту камеру пыток, не проникал свет внешнего мира. Были только они двое, Драко и Гермиона, навечно связанные своим нейротоксином, своей болезненной, извращённой любовью, которая родилась из плена и стала теперь их единственной реальностью. И это был их последний дом, их неизбежный финал.