Казнь.

На деревянном помосте, построенном в спешке рядом с Западной башней, стоял Себастиан Торн. Когда-то ближайший соратник короля, теперь — осуждённый им же, ожидающий смерти. Городская площадь была битком набита людом. Каменщики и кузнецы, пастухи и коневоды, травники и торговцы, взиматели лепты и хранители договоров с обветренными потными лицами теснились, напирая друг на друга, дыша сосед соседу в затылок ради редкого зрелища — казни главы знатного рода. Тот, кто сидел за столом рядом с королём, кто имел недосягаемый для них статус — «Равный среди Равных», в одночасье утратил привилегии, дарованные ему рождением, и знаки достоинства, добытые в войнах. Считаные мгновения отделяли его от утраты права дышать. В первом ряду толпящихся, близ самого помоста, стояли две женщины. Одна — темноволосая, со смуглой кожей и узкими, словно лезвие клинка, угольно-чёрными глазами была одета как служанка дворца. Как личная служанка короля. Другая — светловолосая, уже не молодая, но миловидная лицом, в середине лета была закутана в шерстяной плащ. Плечи госпожи Торн вздрагивали, словно её держала в объятиях болотная лихорадка, а уста были сжаты в знак молчаливого протеста. Муж избегал её горького взгляда. Рядом с палачом он держался прямо, руки и ноги его не были связаны. Сия любезность согласно Договору Равных о казнях оказывалась преступникам из знатных родов, знающих цену быстрой смерти и тщетность бегства от королевского правосудия. Ведь беглецов карали согласно Договору Равных о пытках. Тем не менее вокруг помоста выстроился отряд стражи в полном боевом вооружении. Выдвинутые щиты, обнажённые мечи — эту казнь охраняли, как королевскую свадьбу. Возле входа на помост стоял Седьмой рыцарь, помимо статуса командора столичного гарнизона, носивший знаки отличия генерала Единого королевства. Смуглый и темноволосый, крепкий и широкоплечий, в железном нагруднике с накладкой из почернённого серебра в виде дракона, он был заметен меж людей издалека, словно вековой дуб среди поля пшеницы. Арман Валентайн к середине жизни оставался могучей, но единственно уцелевшей ветвью рода, чья тень раскинулась над всем западным приграничьем. Пока каменщики жаловались на дожди, размывшие дороги в столицу, пастухи — на засуху в южных степях, а торговцы — на повышение лепты за перевозку грузов, генерал вглядывался в бледное лицо Торна, казавшееся отрешённым от происходящего, с тем участием, которого не испытывали посторонние, пришедшие насытить глаза чужой бедой. Арман Валентайн надеялся, что отсечение головы рыцаря, назначенное на Неделю Плача о павших защитниках границ — среди которых был и его отец, и отец осуждённого, — лишь испытание стойкости духа господина Торна, и в последний миг приговор будет заменён изгнанием или заточением. Надежду эту питало знание: король чтил память предыдущего Седьмого рыцаря — Балериана Валентайна, звавшего его младшим сыном до самого последнего вздоха. Идущая следом настигла почтенного рыцаря у подножия Отверженной горы, раненого стрелою в битве с нарушителями Договора Равных о границах. Поцелуем, холодным и неотвратимым, она навеки запечатала его уста в этом мире, раскрыв ему глаза и уши в ином. Поминая названного отца, король, по обыкновению, отдавал в обители Равенства сотню мешков зерна из королевских амбаров и отпускал на вольный выпас сотню лошадей из королевских конюшен. Пока длился Всенародный Плач, пролить кровь Равного, даже восставшего против королевской власти, значило, по убеждению Армана, бросить вызов смерти, едва ли не приглашая Идущую следом войти в Зал Равенства. Но так думал лишь он: если помост для казни возвели всего за одну ночь. Готовясь к худшему исходу, генерал представлял, как выглядит та, что придёт за осуждённым. В Едином королевстве принято за истину: седая старуха, еле-еле переставляя ноги, приходит за детьми, женщина с серебристыми висками подкрадывается к подросткам, красавица с копной золотых локонов, танцует пред достигшими брачного возраста, а девица с бело-алым цветком в косе торопиться за чужими родителями. Следом же за стариками бежит девочка с гребнем, чтобы они заплели ей её первую косу. Раз Себастиан Торн достиг того же возраста, в котором погиб Балериан Валентайн, значит, Идущая следом явится в облике юной девы, которая, по мнению генерала, должна быть красивее госпожи Торн. Арман поймал на себе молящий о помощи взгляд жены Торна. Полжизни минуло с тех пор, как они виделись в последний раз — в день, когда она пришла на похороны его матери. И вот теперь, хотя это и противно его природе, он вынужден быть соучастником казни её мужа. Близился полдень. Беспощадное солнце поджаривало на площади, как на раскалённом очаге, терпение зрителей и стражей. Вдруг врата Западной башни распахнулись, словно кто-то вломил их тараном, и грохот известил о появлении того, кого ждали, явственней, чем если бы стража приветственно начала колотить мечами об щиты. На площадь вышел высокий светловолосый мужчина в алой рубашке, алых штанах, в сапогах из телячьей кожи и белом плаще до земли. На сияющем на солнце атласе, подобно кровавому клейму, алела вышивка, — знак Дрэгонов — драконья пасть, скалившая зубы. Люди затихли. Сам король взошёл на помост, небрежно кивнул королевскому палачу, и встал напротив безоружного Торна. Себастиан не шелохнулся. На нём была богато расшитая одежда с знаками отличия давно умершего господина — Второго рыцаря. В этом же наряде Торн командовал отрядом своих рыцарей во время короткого и безуспешного бунта против короля. Помятый плащ и несвежая рубашка выдавали правду: предыдущие дни он провёл не в Зале Равенства, а в сыром подземелье, без шлема, доспеха, меча и, судя по мешкам под глазами, без сна. Всё же он держался, как во времена былой славы, будто вышел не на собственную казнь, а сопроводить короля на прогулке. Мужчин разделяло расстояние длиною в меч и обида, острее любого лезвия. — Тебе — слово, — произнёс Эльдар Дрэгон властным слегка хриплым голосом. — Скажи правду добрым людям моей столицы. Или умри лжецом. Арман вздрогнул — король не предложил Себастиану сказать «последнее» слово, будто оставил приоткрытой дверь к искуплению для бывшего соратника. Но в побеждённом заговорщике вспыхнула искра безумия, что тлеет в разуме обиженных судьбой, иначе он не крикнул бы того, что крикнул. — Истинный правитель предан Дрэгоном и убит Дрэгоном! — голос рыцаря от волнения срывался. — Внук предателя, сын предателя — вот кто ты! Смеешь называть себя королём? Не первый среди равных, а первый из предателей и убийц! Глаза Эльдара, миг назад ярко-зелёные, словно озёра, где цветёт стоячая вода, исказились, изменили цвет, и сквозь сузившуюся их суть, казалось, хлынуло расплавленное золото. Себастиан раньше видел короля в ярости и понял: времени у него не осталось. — Верни корону Эрэйгону! — крикнул он как можно громче. Отчаянная попытка всколыхнуть впечатлительный люд, и, превыше других, Седьмого рыцаря — благороднейшего из Равных, кому предназначался этот порыв. Для жителей столицы слова осуждённого прозвучали, как вызов признанному порядку, существовавшему почти век. Рыцарь с юго-запада, даже не Второй из Тринадцати, противостоял их господину, точно искусанный диким зверьём пёс, рвущийся к шее хозяина в предсмертном исступлении. Себастиан воззвал к выбранному им человеку, а услышали сотни других— и не поняли. Возмущение собравшихся, подобно камню, сорвавшемуся с вершины могильного холма, обрушилось на господина Торна, решив его судьбу. Эльдар Дрэгон потянулся к мечу, рукоять которого была отлита из золота в виде лапы дракона и мужской руки, сцепленных в замке. Вместо ногтей холодным блеском сверкали алмазы, а когти пылали рубинами, напоминая о слезах и крови, пролитых ради короны. В этом оружии был увековечен равный и когда-то неразрывный союз двух сильнейших родов. Длинное обоюдоострое лезвие с лязгом вышло из ножен, и солнечные блики вспыхнули на его острых гранях. Белый плащ взметнулся — король занёс меч, — и, выдохнув свою ярость, словно дракон пламя, он перерубил шею рыцаря. Голова, ударившись о доски, перекатилась к краю помоста, оставляя за собой кровавый след, а тело осело без духа, как древо, поваленное грозой. Толпа удовлетворённо ахнула. Палач, ошеломлённый поворотом событий, колебался — накрыть ли мёртвого рыцаря или оставить голову и тело на виду. Стража шагнула вперёд к людям, то ли чтобы усмирить их буйство, то ли не в силах находиться близко к разъярённому королю. Арман Валентайн прикрыл глаза… Чтобы не видеть, как меч, доставшийся Дрэгонам от Эрэйгонов, капал кровью на доски, словно плакал о Себастиане Торне. — Он шёл за тобой пятнадцать лет, — простонала госпожа Торн. На её лице не осталось ни кровинки, словно это ей король нанёс смертельный удар, и её кровь смешалась с кровью мужа, пачкая подошвы королевских сапог. — Я не верю… Себастиан не мог предать равного… Седьмой рыцарь, Седьмой рыцарь! — она рванулась к Валентайну и попыталась схватить его за локоть. Но стоявшая рядом служанка короля перехватила её руку. — Госпожа Торн, держитесь за меня, вы упадёте, — сказала Лилайя, поправляя на мечущейся женщине плащ. — Поверьте мне, Седьмой рыцарь, мой муж потерял рассудок, — продолжала госпожа Торн, не удостоив взглядом неожиданную помощницу. — Господин, он был болен… — обращаясь к Дрэгону, вдова говорила громче. — Ты… ты… мог отправить его в обитель Равенства! — её голос обрёл властность, словно она вспомнила, чей род только что оборвал король. Но испытующий взгляд Эльдара Дрэгона быстро лишил её смелости, и женщина склонилась в смиренном поклоне. — Хотя бы позволь мне забрать его домой… — Себастиан Торн устроил заговор против Дрэгона, и Дрэгоном казнён, — процедил сквозь зубы король, — что само по себе слишком великая честь для предателя. — Его слова, произнесённые с явным намерением унизить память казнённого, достигли, казалось, самых дальних рядов.— Просьба вдовы отклонена. Себастиан Торн будет погребён в яме с другими преступниками. Ноги госпожи Торн подкосились, но прежде чем её рыдания успели огласить площадь, король шагнул прочь от неё, в саму толпу. — Следуй за мной, мой верный Седьмой рыцарь, — сказал Эльдар, делая едва уловимое ударение на слове «верный». Арман отвёл взгляд от вдовы Себастиана. Он знал: если задержится рядом с ней хоть на миг, если осмелится выказать сочувствие, поможет подняться — это будет расценено сотней пар глаз как измена. Повернувшись спиной к госпоже Торн, генерал двинулся за королём. Дрэгон направился к Западной башне, ступая по площади, будто хищник, шествующий по своим охотничьим угодьям. Дозорные, поставленные по обе стороны входа в башню, отворили врата, пропустив короля и генерала внутрь, зорко наблюдая, чтобы никто из толпы не последовал за ними, и лишь тогда захлопнули массивные створки. Войдя в башню, мужчины свернули к лестнице. Поднимаясь выше и выше, пока её витки не закончились, они вышли прямо посреди Зала Равенства. Ещё во времена зарождения рыцарских родов пол круглого помещения был выложен вручную осколками скалистых пород тринадцатью способами, словно тринадцать дорог расходились от спиралевидного спуска к тринадцати бойницам в стенах. Двенадцать одинаковых, вытянутых в высоту окон для стрельбы впускали внутрь узкие полосы света. И только тринадцатое окно отличалось от них — широкое, во весь человеческий рост. Всадник мог бы провести коня сквозь него, если бы не опасался переломать кости об каменные плиты площади — настолько огромным оно было. Сделано Эрэйгонами для Дрэгонов. И хотя старая королевская династия мертва больше века, а крылатых чудищ не видели столетиями, никто из наследников крови Дрэгонов не сузил этот проём. Казалось, они надеялись: однажды через бойницу Первого рыцаря всё-таки вылетит сметающая врагов звериная ипостась их рода. На пути к Залу Равенства мужчины прошли двенадцать ярусов и четыре поста стражи. Арман отметил про себя: раньше их было два. «Он усилил защиту не ради охраны зерна, вина, оружия или доспехов. Он хочет СЛЫШАТЬ, как колеблется дыхание воинов, как в их крови бродят сомнения. Собьётся чьё-то сердце с ритма — и он его вырвет». Эльдар Дрэгон остановился у своей бойницы, лицом к площади, спиной — к генералу. Он положил руку на короб величиной с бочку, вырезанный в виде пузатого дракона, и толкнул его от себя. Деревянное чудовище, стянутое железными обручами и подвешенное у тринадцатого окна, раскачалось в такт растущему раздражению короля. — Ты помнишь, Арман, как мы плечом к плечу с Себастианом Торном шли на стены замка Юстаса Эрнгольда? Я верил ему настолько, что по первой же просьбе отправился на встречу в лес, где он подготовил ловушку для меня и моей стражи. Тебя не было рядом в тот день… Генералу повезло, наверное? — король метнул взгляд через плечо. Валентайн сделал вид, что не уловил намёка. «Если бы Себастиан когда-нибудь хоть словом обмолвился об обиде на род Дрэгонов, я бы пресёк на корню его геройство», — думал Арман, наблюдая, как меж бровями у короля прорезалась складка, знаменующая новую вспышку гнева. «Старая ящерица возомнила, что сумеет одолеть дракона. И вот — из-за одного самонадеянного глупца две дюжины его добрых воинов выпотрошены Дрэгоном и оставлены гнить на юго-западном тракте». — Теперь же, перед всей столицей, он выставил себя жертвой, — продолжил Дрэгон, видя, что генерал остаётся невозмутимым. — Вдумайся: он объявил, что на севере существует какой-то наследник династии Эрэйгон, а я — внук предателя, сын предателя и первый из убийц.— Король обернулся: зелёные глаза его вновь затянула золотая пелена. — Ты видел его лицо, Арман. В нём не было ни мольбы, ни страха. Ты слушал его бредни — и молчал! Дрэгон стукнул кулаком по коробу — резко, будто выносил приговор. Защёлки от удара раскрылись, короб развалился напополам, и с полмешка зерна рассыпалось на каменные плиты у его ног. Он отступил на полшага в сторону. Тогда первый смельчак — воробей с обтрёпанными в воробьиных битвах перьями — впорхнул в оконный проём и схватил добычу с пола. Лицо Эльдара Дрэгона расслабилось: крылатые создания приняли жертвенное зерно. За воробьём подтянулись голуби и даже вороны. — На три дня подвесь останки заговорщика там, — король указал на столп глашатая напротив Западной башни. — В железных клещах, — уточнил он. — Пусть мой народ видит, что бывает с теми, кто осмелится забыть, кто здесь господин... — Если ты недоволен своим палачом, я отправлюсь на поиски его замены, — сдержанно ответил Арман, поворачиваясь, чтобы выйти. Туда, куда генерал хотел поставить ногу, прилетел кинжал. Рукоять оружия была увенчана раскрытой пастью дракона. Валентайн подавил дрожь негодования, или Дрэгон всё же заметил его усилия? — Подвесь лично! — рявкнул Эльдар так, что самые наглые и голодные воробьи сорвались в полёт. — У тебя есть время, пока птицы не склюют жертвенное зерно. Я хочу, чтобы каждый, кто поднимет голову вверх, видел: рыцарь, друг детства, даже благороднейший среди равных — не избежит кары, если изменит мне… Арман молчал и на его лице красноречиво гуляли желваки. Тогда король шагнул ближе, уставившись на Седьмого рыцаря в упор. — Что происходит в моём Зале Равенства? — хрипло спросил он. — Из какой щели воняет жалостью к предателям короны?! По-прежнему ли ты верен мне, молочный старший брат? В драконьих глазах таилось столько угрозы, что Седьмому рыцарю показалось: своды Зала Равенства дрожат и вот-вот, не выдержав очередного удара по их братству, рухнут — на того, кто грозит, и на того, кто молча потворствует. — Я хорошо помню свою клятву, — наконец выдавил из себя Арман. — И не отступлю от неё, пока жив. Король прищурился, будто смотрел не в лицо близкого человека, а на солнце. — Уж постарайся, мой верный Седьмой рыцарь. Из-за засухи зерна мало, а вот воронья вокруг Западной башни — тьма…