Глава 1

Психолог постучала костяшками пальцев по отполированной столешнице из вишневого дерева, звук был сухим и резким, словно сломанная ветка в зимнем лесу. Я вздрогнула, хотя и ждала этого жеста. Этот звук стал своеобразным сигналом, отмечающим границу между реальностью и тем мрачным лабиринтом, в который я погружалась каждый раз, когда оказывалась в этой комнате. Комната была обманчиво спокойной, как гладь озера перед бурей. Свет, проникавший сквозь жалюзи, отбрасывал на стены ровные полосы, окрашивая все вокруг в оттенки серого и янтарного. Аромат в комнате был приторно сладким, смесь лаванды и чего-то острого, почти лекарственного, вероятно, для подавления естественных запахов. Запах не был неприятным, но казался слишком искусственным, навязчивым, как хорошо отрепетированная улыбка. На стенах висели абстрактные картины в блеклых тонах, смутно намекающие на эмоции, но не выражающие ничего конкретного, как будто автор намеренно пытался скрыть истину. На полках, уставленных книгами в кожаных переплетах, виднелись корешки с незнакомыми названиями, написанными золотым тиснением. Все здесь, казалось, было тщательно продумано, создано для того, чтобы успокоить, но вместо этого вызывало ощущение искусственности и контроля. Женщина сидела напротив меня, за своим столом, словно королева на троне. Её фигура была окутана теплым светом настольной лампы, подчеркивающим тонкость костей лица. Тонкие, идеально выщипанные брови слегка приподняты, выражая не то интерес, не то легкую насмешку. Ее волосы, цвета воронова крыла, были гладко зачесаны назад и собраны в строгий пучок, подчеркивающий высокие скулы и бледность кожи. Она казалась неземной, почти нереальной в своей безупречности. Ее губы, тонкие и плотно сжатые, были накрашены приглушенно-красной помадой, которая делала их похожими на тонкую полоску запекшейся крови. В ее глазах, глубоких и карих, как темный шоколад, читалась усталость, но и непоколебимая сила. Она смотрела на меня изучающе, словно пытаясь прочитать мои мысли, проникнуть в самые темные уголки моей души. На ней был строгий костюм темно-синего цвета, безупречно сидящий по фигуре, но скрывающий ее очертания. На тонкой шее, словно капля застывшей ночи, мерцала крошечная подвеска в виде полумесяца. Все в ее облике говорило о сдержанности и контроле, о знании и власти. Ходить к ней было для меня одновременно спасением и болезненным возвращением к воспоминаниям, которые я старалась забыть. Ведь именно она, женщина с острым умом и проницательным взглядом, могла разглядеть за моими стенами ту правду, которую я так отчаянно пыталась скрыть от себя самой. И именно эта способность пугала меня больше всего. Эмилия Паркер. Само имя, словно шепот ветра в листве, звучало мягко и обманчиво невинно. Её голос, как шелк, скользнул по напряженной тишине комнаты, и я чувствовала, как по моей коже пробежал озноб. При каждом нашем разговоре, я улавливала тонкую фальшь в её словах, как фальшивую ноту в сложной мелодии. Она меня не понимала. Никто не понимал. Она смотрела на меня, ее карие глаза, цвета горького шоколада, были наполнены тем сочувствием, которое я так ненавидела. Сочувствие было как соль на открытой ране, оно обжигало и разъедало меня изнутри. Она сидела за своим столом из полированного вишневого дерева, его поверхность была идеально гладкой, словно лед, отражая свет настольной лампы, и бросала на её лицо мягкие блики. Она казалась такой безмятежной, такой отрешенной от моего хаоса, что мне захотелось закричать. – Так, ты говоришь, что ненавидишь своего отца, – её слова, словно тонкие иглы, пронзили мою броню, оголяя болезненные участки моей души. Отец. Само это слово было как проклятие, как яд, расползающийся по моим венам. Я ненавидела его, всей своей истерзанной душой. Он был причиной моей боли, моего страха, моего вечного одиночества. – Но почему тогда ты плакала на его похоронах? – продолжала она, и в ее голосе я уловила нотки… недоумения? Или, возможно, разочарования? Словно я не оправдала ее ожиданий, словно моя ненависть была недостаточно чистой, недостаточно абсолютной. Я вздохнула, глубоко и мучительно, словно выдыхала всю боль, все разочарование, все отчаяние, что скопились внутри меня. Воздух в комнате казался тяжелым, спертым, словно он тоже давил на меня, требуя объяснений. Я опустила взгляд на пол, на ковер цвета увядшей розы, его ворс был примят и изношен, как и моя собственная душа. Я не могла смотреть в ее глаза, не могла видеть в них отражение своей собственной боли, своей собственной слабости. Собирать мысли… Это было так трудно, словно пытаться поймать ускользающий луч света в кромешной тьме. Мои мысли были разрозненными, хаотичными, словно осколки разбитого зеркала, в которых отражались лишь фрагменты правды. Я ненавидела его, это было неоспоримо, это было единственной константой в моем разрушенном мире. Но… слезы… Почему я плакала? Я плакала не о нем. Нет. Я плакала о той девочке, которой он не дал стать. О той жизни, которую он украл. О той любви, которую он убил. Я плакала о себе. – Да, это так. Я его ненавижу, – слова сорвались с моих губ невольно, словно сорванный лепесток розы, потерявший свою свежесть. Они звучали резко, сухо, даже для меня самой. Но это была правда. Горькая, обжигающая, отравляющая меня изнутри правда. Ненависть, словно клубок змей, обвивалась вокруг моего сердца, сжимая его в ледяных тисках. Я задумалась, как будто размышляла о чем-то совершенно незначительном, о погоде, о любимой книге, о чем угодно, лишь бы не о нем. Но он был везде, в каждом уголке моей памяти, в каждой тени, в каждом вздохе. – Наверное, я просто привыкла к тому, что он всегда был рядом, – это звучало жалко, я знала. Это было оправданием, слабой попыткой объяснить необъяснимое. Привычка. Словно он был старой, неудобной мебелью, которую просто не было сил выбросить. Но нет. Он был ядовитым плющом, который обвился вокруг моей жизни, отравляя каждый её миг. – В тот момент на похоронах я поняла… а может даже выдохнула… что его больше нет, – я произнесла это почти шепотом, словно боялась, что он услышит, что он восстанет из могилы и вернется, чтобы снова причинить боль. Но он был мертв. Наконец-то. И это было облегчение. Облегчение, которое обжигало меня чувством вины. – И, наверное, так будет лучше для всех нас, – я попыталась придать своему голосу уверенность, но он дрогнул, выдавая меня с головой. Лучше. Для всех. Я отчаянно хотела в это верить. Эмили все ещё была там, напротив меня, как всегда спокойная и невозмутимая. Её взгляд был прикован ко мне, словно она пыталась вытянуть из меня все мои секреты, все мои страхи. Я чувствовала, как она пытается прочесть мои мысли, проникнуть в самые темные уголки моего сознания. И это пугало меня до дрожи. – Для кого именно? – тихо спросила она. Её голос был мягким, почти ласковым, но за этой мягкостью чувствовалась стальная хватка. Она не отпустит меня так просто. Она будет копать до тех пор, пока не доберется до самой сути. – Для меня, мамы и сестры, – ответила я, отвернувшись к окну. За стеклом клубились серые облака, предвещая дождь. Погода отражала мое настроение, мрачное и безнадежное. Я не могла смотреть ей в глаза, не могла вынести её пристального взгляда. – Он причинил нам слишком много боли, – слова, словно осколки стекла, вылетели из моей груди. Боль. Она была повсюду, в каждом воспоминании, в каждой мысли. Она была частью меня, неотъемлемой частью моего существа. В комнате повисла тишина, густая и вязкая, как патока. Я слышала лишь тиканье часов на стене, отсчитывающее секунды, часы, дни… годы, потраченные на страдания. Я чувствовала, как сердце сжимается в груди, словно кто-то сдавил его ледяной рукой. Воспоминания нахлынули, как темная, бурлящая река, грозя утопить меня в своей пучине. Его лицо. Его голос. Его руки… Нет. Я не могла об этом думать. Я должна была остановить это. Я должна была бежать. Но я знала, что бежать некуда. Он всегда будет со мной. В моей памяти. В моей крови. В моей душе. – Ханна. Мое имя. Оно прозвучало из её уст словно молитва, словно заклинание. Эмилия поймала мой взгляд, словно охотник, поймавший в силки дикую птицу. Я почувствовала, как мои глаза, словно испуганные лани, попытались убежать, спрятаться, избежать её проницательного взгляда. Но было поздно. Я была в ловушке. – Как именно он делал вам больно? – её вопрос повис в воздухе, тяжелый и удушающий, словно влажный саван. Я почувствовала, как ком подступил к горлу, перекрывая дыхание. Говорить вслух… Это было почти физически больно. Как будто я должна была вырвать из себя кусок своей души, истерзанной и окровавленной. Но я знала. Я знала, что должна. Ради себя. Ради мамы. Ради сестры. Ради той девочки, которой я когда-то была. – Он пил… – слова вырывались из меня словно с хрипом, словно я пыталась откашляться от яда. Пил. Это слово было как клеймо, выжженное на моей душе. Пил. До беспамятства. До безумия. До насилия. – Сколько себя помню, – я не помнила жизни без этого. Без страха. Без напряжения. Без ожидания неизбежного. Это было как фон, постоянный, невыносимый, как пульсирующая боль, которая никогда не утихает. – Когда он выпивал, всегда начинались ссоры, – соры. Это было мягко сказано. Это были бури. Это были ураганы. Это было разрушение. Крики, оскорбления, угрозы… Они звучали в моей голове эхом, преследуя меня даже во сне. – Я не понимаю, как мама могла это терпеть, – я говорила искренне. Я никогда не понимала её. Её терпение. Её самопожертвование. Её любовь, которая была слепа и безумна. – Отец часто бил её в эти моменты, – тишина после этих них была оглушающей. Я видела её синяки. Прятала её от зеркала. Утирала её слезы. И ненавидела его за это еще больше. Эмили нахмурилась. Её лицо стало серьезным, сосредоточенным. Её глаза, обычно полные сочувствия, сейчас выражали тревогу. Она понимала. Она начала понимать. – А вас с сестрой он трогал? – её голос был осторожным, словно она боялась разбить что-то хрупкое и ценное. Она словно кралась по минному полю, стараясь не задеть ничего, что могло бы взорвать меня изнутри. Слёзы. Они предали меня. Вырвались на свободу без моего разрешения. Заструились по щекам горячими ручейками, смывая остатки контроля. Я ненавидела их. Ненавидела свою слабость. – И такое бывало… но редко, – ложь. Полуправда. Самообман. Я не хотела говорить об этом. Не могла. Слишком больно. Слишком страшно. Перед глазами вновь всплывали сцены из детства. Фрагменты. Обрывки. Крики родителей. Мамины синяки. Её слезы. И страх. Мой страх. Всепоглощающий, парализующий страх. Эмилия мягко схватила мою руку. Её прикосновение было теплым, успокаивающим. Она начала поглаживать мои пальцы, словно пытаясь передать мне свою силу, свое сочувствие, свою поддержку. И в этот момент, впервые за долгое время, я почувствовала, что я не одна. – Всё это осталось в прошлом, – её слова, словно мягкий плед, укутали меня в кокон надежды. Прошлое. Мертвый груз, тянущий меня на дно. Но теперь… теперь он был мертв. И я могла надеяться на будущее. Могла, но не верила. – Его больше нет, и никто вас не тронет больше, – обещание. Она дала мне обещание, но я не знала, смогу ли я в него поверить. Страх жил глубоко внутри меня, словно паразит, питаясь моей уверенностью. Она обняла меня. Крепко, тепло, по-матерински. Я прижалась к ней сильнее, ища в её объятиях утешение и защиту. За все эти сеансы я успела привыкнуть к её поддержке и теплу. Она была моим якорем в бушующем море моих эмоций. – Твоя мама сообщила, что это наш последний приём, ведь вы переезжаете в другой город, – слова прозвучали словно приговор. Последний приём. Прощание. Разлука. Я почувствовала, как в груди поднимается волна тоски. Я прижалась к ней еще сильнее, словно пытаясь запомнить её тепло, её запах, её голос. Я знала, что буду скучать по ней. По её спокойствию, по её мудрости, по её способности видеть во мне то, чего я сама в себе не видела. Она отстранилась, но не отпустила мою руку. Её взгляд был теплым и заботливым. Она словно хотела убедиться, что я в порядке, что я готова к новому началу. – Поделишься, куда вы решили переехать? – голос звучал мягко, почти ласково. Она словно боялась спугнуть меня, разрушить ту хрупкую связь, которая между нами образовалась. Я посмотрела в окно. На пролетающую мимо птицу. Свободную. Легкую. Беспечную. Я мечтала быть такой же. – Форкс, штат Вашингтон, – это прозвучало тихо, почти шепотом. Форкс. Незнакомое место. Новый город. Новая жизнь. Или лишь новая форма старой боли? Я не знала, чего ожидать. Я не знала, смогу ли я там быть счастливой. Я знала лишь то, что мне нужно бежать. Бежать от прошлого. Бежать от себя. Оставшееся время мы сидели молча. В комнате повисла тишина, густая и вязкая, словно мед. Ни одна из нас не решалась нарушить эту хрупкую тишину. Это было прощание. Без слов. Без обещаний. Без надежд. Лишь тихая констатация факта. Я понимала, что больше никогда её не увижу. Но я также осознавала, что она всегда будет со мной. В моих мыслях. В моём сердце. В моей душе. И, возможно, однажды, благодаря ей, я смогу стать счастливой. По-настоящему счастливой.