Признание

Сергей сидел на краю кровати, зажмурившись: "Какой позор, как теперь общаться с Сеченовым после такого" Только он об этом подумал, как услышал настойчивый стук в дверь. Нечаев хотел крикнуть, чтобы его не беспокоили, но не успел, на пороге стоял академик Сеченов. Ученый тут же вошел, закрывая дверь: -Нечаев. Ты сбежал до завершения диагностики. Соединение на теменном узле требует калибровки после такого стресса. Сергей, не поднимая глаз, сдавленно сказал: -Дмитрий Сергеевич... Я... Простите за тот эпизод. В медблоке. Это был... Эмоциональный дисонанс. Я не контролировал... Сеченов подошел, достал сканер. Его движения были точными, но без обычной холодной отстраненности. Академик устало вздохнул: -Забудь. Физиологическая реакция на боль и усталость. Ничего страшного. Но твой выкрик. "Пап". Это было... специфично. Не просто "отец". Детское обращение.- ученый поставил сканер на стол, взял инструмент для регулировки импланта.- У тебя... всплывают воспоминания? Об отце? Сергей, напрягся под прикосновением к импланту, его взгляд все еще был направлен в пол: -Обрывки. Туманные. Как... как сон после пробуждения. Почти ничего не разобрать. Сеченов тихо спросил: -И что же ты видишь в этом тумане, Сергей? -Темнота... И запах. Табака и... какого-то одеколона, какой-то древесный запах. А еще тень отца и его смех, глубокий, раскатистый. И его руку, которой он стучит карандашом по столу, а я держу большую странную линейку и пытаюсь повторить ритм. Но лица не разобрать. А потом... пустота, воспоминания резко обрываются. Как-будто этого человека стерли навсегда. Рука Сеченова едва заметно дрогнула. Он медленно опустил инструмент. Его лицо побледнело, но Сергей все еще не смотрел на него и не заметил этого. Академик отошел на шаг, поворачиваясь спиной к Нечаеву и опираясь руками на стол. Голос, когда он заговорил, был глухим, чужим: -Странная линейка? Логарифмическая что ли? Сергей в недоумении продолжил: -Да даже не знаю, просто я у отца на коленях, и эта линейка в руках. Бред какой-то. Я думал, что никогда не вспомню что-то из детства, а тут все это об отце, который меня бросил. -Возможно, были триггеры, которые предшествовали этим воспоминаниям, поэтому я не удивлен, что ты что-то вспомнил. Мой одеколон "Шипр", моя тень, моя логарифмическая линейка... Нечаев побледнел и наконец посмотрел на Сеченова: -Что? Что вы говорите? Сеченов обернулся и взглянул на майора. В его глазах были боль и вина, ученый снова вздохнул: -Это наши общие воспоминания, Сергей. Я... Я твой отец. Твой настоящий отец. Видимо, на уровне подсознания ты узнал меня, как родного человека, хотя и потерял память после операции. Тишина. Гул вентиляции казался оглушительным. Сергей замер, как статуя. Он надеелся, что ему послышалось, но академик казался максимально серьезным. Сеченов истолковал его молчание, как возможность продолжить: -Твоя мать... Она была права, скрывая от меня ребенка. Я был бедным студентом, одержимым идеями. Когда я узнал о тебе... тебе было уже три месяца. Я... я струсил. Испугался осуждения, которое бы последовало после признания отцовства вне брака... Боялся краха моей дальнейшей карьеры. Я думал, что так будет лучше, что буду помогать, видеться иногда. Это была трусость. Непростительная трусость. А потом Елена запретила мне общаться с тобой, уехала в неизвестном направлении... А затем... Ты вырос, стал моим лучшим агентом... После Болгарии... После того, как я собрал тебя из осколков... Я хотел сказать. Клянусь, хотел! Но как? Как сказать человеку, потерявшему все (жену, память, часть человечности), что тот, кто превратил его на половину в машину... И есть его отец?- Сеченов уже открыто плакал, его голос дрожал.- Я боялся, что это добьет тебя, что ты возненавидишь меня окончательно. И я снова струсил. Прости меня, Сережа. Прости... сынок. Нечаев замер, его губы шевелились беззвучно. Потом он наконец встал, не отрывая глаз от Сеченова. В них была буря: недоверие, ярость, боль. Его голос был таким же тихим, как и у академика, почти шепот: -Ты... бросил меня. Дважды. Сначала маленьким. Потом здесь, ничего не сказал, снова бросил в неведении. Почему...-Сергей наконец взрывается.- ПОЧЕМУ СЕЙЧАС?! ПОЧЕМУ ТЕПЕРЬ ТЫ РЕШИЛСЯ?! Сеченов выдержал взгляд рассерженного сына: -Потому что ты назвал меня "пап".- он вытер слезы тыльной стороной ладони, стараясь взять себя в руки.- Потому что в твоем голосе... Не было ненависти. Было узнавание, доверие. Как тогда, в детстве. И я понял, что украл у тебя слишком много времени, что даже если ты возненавидишь меня сейчас... Ты заслужил знать правду, заслужил знать, чья кровь течет в твоих жилах. Чей ум ты унаследовал и чью трусость. Сергей молчал, его дыхание сбилось. Он смотрел на этого сломленного человека, на его лоб, брови, подбородок, на глаза, такие же, как в зеркале, когда он всматривался в свое отражение после боя. Он не бросился в объятия, но каменная стена внутри, возведенная годами непонимания и гнева, дала трещину. Он видел Сеченова впервые по-настоящему, не министра, не начальника, а человека. Сергей сказал хриплым после крика голосом: -Я не могу простить тебя и не знаю, смогу ли вообще, но я мне нужно смириться с тем, что мой начальник это и есть мой отец, который бросил меня в детстве.- он вздохнул.- Оставь меня, пожалуйста, мне нужно побыть одному, отец. Последнее слово тяжелым грузом повисло в воздухе. Нечаев был зол, но он признал факт родства. Сеченов закрыл глаза, снова роняя слезы. Он кивнул, не в силах говорить, и тихо вышел из комнаты. Нечаев лег на кровать, закрыв лицо руками, и вскоре заснул беспокойным сном.