***

Я никогда не интересовалась хоккеем. Лёд, шайба, парни в шлемах — всё это было фоном, который на университетском портале всегда отдавали кому-то другому. Но в начале зимнего семестра редактор положил передо мной список игроков со словами: — Будешь вести спортивный блок. Начнёшь с хоккея. Я возмутилась, но промолчала — журналисту ведь всё должно быть интересно. Впервые я увидела его на раскатке. Лёд был свежим, чуть шершавым от только что пройдённой машины, и в зале стоял сухой морозный запах — смесь льда, резины и кофе из автомата. Команда выстроилась в круг, гоняя шайбу между собой. Клюшки стучали, коньки вырезали дуги, оставляя белёсую крошку. Я заняла один из первых рядов, вооружившись ручкой и блокнотом, чтобы сделать кое-какие пометки об игроках, которых мне только предстояло выучить перед тем, как о них писать. Имён я пока не знала, потому давала им клички вроде: Громила Хан, Коротышка Чхве, Чон 1, Чон 2, Чон 3… Но уже в тот момент Чон Чонгук был для меня номером один. Через широкое стекло было видно, как он с командой разыгрывает очередную комбинацию. Он был в полной амуниции: в тёмно-красной, почти бордовой тренировочной форме с номером на спине, в шлеме, который закрывал лицо, но даже при наблюдении издалека я видела, какой он красивый, как напряжены его плечи и как легко он при этом движется на коньках. Он гнал шайбу по диагонали, обводя защитника с таким изяществом, будто катался не по скользкому льду, а по паркету. Резко сменил направление, подхватил пас от товарища — и, едва оказавшись напротив вратаря, сделал короткий замах, а потом, почти без паузы, отправил шайбу в верхний угол. Глухой звук от соприкосновения с сеткой, и в тот же миг вся пятёрка съехалась к нему, ударяя клюшками по льду, крича что-то радостное и даже слегка нецензурное. Шлемы столкнулись в дружеских «боданиях», кто-то хлопнул его по спине, а он лишь усмехнулся и вытер кончик носа рукавицей. Я думала, что останусь незамеченной. Но когда ребята снова разбежались по льду, Чонгук вдруг обернулся к трибунам и замер. Всего на секунду, но достаточно, чтобы наши взгляды встретились. Сквозь шлем я не могла разглядеть выражение его лица, но что-то в том, как он выпрямился, как на долю секунды сбился с привычных вдохов и выдохом, выдало его удивление. После этого он стал играть чуть иначе — быстрее, резче, будто хотел показать всё, на что способен. Он брал шайбу под контроль, резко тормозил, поднимая снежную пыль, уходил от атак, бросался в короткие спринты к воротам. В перерыве между упражнениями сидел на бортике, чуть приподняв металлическое забрало, и что-то жевал, наблюдая за остальными. Но пару раз я замечала, как он взглядом проверяет не ушла ли я. Когда прозвучал свисток, обозначающий конец тренировки, команда ещё пару минут доигрывала, пока тренер не махнул рукой. Последний гол Чонгука был особенно красив: он принял пас спиной к воротам, развернулся, обманным движением увёл защитника и с резким щелчком отправил шайбу в нижний угол. Снова общий крик радости, снова клюшки по льду и только после этого они медленно покатили к выходу, громко переговариваясь и смеясь. Чонгук снял шлем уже на скамейке, провёл рукой по тёмным влажным волосам и снова, как будто случайно, посмотрел в мою сторону. Теперь его взгляд был прямым и абсолютно открытым, как если бы он хотел сказать: «Я тебя заметил». Потом было первое пробное интервью. Я пришла с вопросами про стратегию и тактику, но уже через пять минут поняла: весь разговор он ведёт так, будто проверяет не мою журналистскую подготовку, а то, нравится ли он мне. Он смеялся, когда я путалась в хоккейных терминах, и ловко переводил разговор на меня, расспрашивая о моей специальности, моих хобби, — в которые хоккей, очевидно, не входил, — моих любимых горячих напитках и том, ужинала ли я уже. А я… я сама не заметила, как перестала «собирать материал» и начала собирать его. Вместо отчётов о тренировках — фотографии Чонгука в форме или в компании друзей; вместо чтения спортивных статей — чтение его старых постов, пролистанных до самого начала. Иногда он ловил меня на этом: в переписке, шутя, спрашивал, что я там «так пристально изучала» прошлой ночью, намекая на лайк, который я случайно поставила под старым фото. Я оправдывалась случайностью или глюком приложения, но знала — он видел меня насквозь. Со временем я стала ловить себя на том, что задерживаю взгляд на его фото чуть дольше, чем стоит, и что на лекциях могу задумчиво улыбнуться, вспомнив, как он поднял бровь в раздевалке или какая глубокая ямочка появлялась на его правой щеке, когда он смеялся. И чем больше я убеждала себя в том, что всё это просто любопытство, тем яснее становилось: он мне нравится. Наши встречи вне университета начинались случайно — кофе перед лекцией, прогулка после вечерней тренировки, потом ужины, куда мы оба «случайно» попадали. И в какой-то момент я перестала различать, где журналистка Мин ШиИн, а где просто девушка, которую он выбрал. И так я незаметно для себя провалилась в хоккей, с нетерпением дожидаясь каждого матча. Сегодня, как и всегда, пока лёд блестел под прожекторами, а на трибунах гремели барабаны, я сидела в пресс-зоне, стараясь делать заметки, но взгляд всё время возвращался к Чонгуку. Он был быстрым и хищным — охотился за шайбой, рвался в нападение, забивал так, что трибуны взрывались. Он был хорош как в командной игре, так и в соло-атаках. А после каждого гола момент, который был только для меня: он поднимал руку в перчатке, слегка касался маски, будто поправлял, но в этом движении был отголосок воздушного поцелуя. Его взгляд находил меня снова и снова, и уголки его губ неизменно вздрагивали, а моё сердце пропускало удары. На шестьдесят второй минуте прозвучал долгожданный финальный свисток, и команда сгрудилась друг к другу, обнимаясь и стуча клюшками. Я знала, что не рвану туда сразу. Пусть профессора, студенты и фанаты выловят своих героев первыми. Я подожду. Через двадцать минут лёд уже опустел и в раздевалке оставалось всё меньше игроков. Гул голосов стихал, двери хлопали, кто-то смеялся в коридоре. Перед тем, как рискнуть и войти, я проверила открытый на чистой странице блокнот в руках. Это могло быть просто очередное интервью. А могло быть и что-то другое… Влажный воздух тянулся тёплыми клубами из душевых в раздевалку, оседая конденсатом на металлических шкафчиках. Я остановилась у стены, прижав к груди блокнот, который больше служил оправданием, нежели целью. Кончики пальцев холодели от металла пружины, но в груди всё пульсировало жаром. А Чонгук знал, что я не за вопросами сюда пришла. И я знала, что он это знал. Он сбрасывал форму медленно, как будто нарочно. Капли пота стекали по его шее и ключицам, исчезая в линии груди. Ткань скользила по коже, открывая влажный от пота, блестящий пресс, и я ловила себя на том, что глотаю слюну. Когда он поднял взгляд, я чуть не споткнулась. Его зрачки были расширены, взгляд — плотный, цепкий, манящий. — Интервью после матча? — спросил он, и уголки его губ дрогнули в улыбке, от которой у меня свело живот. Я кивнула. Чонгук подошёл ближе, и от него исходило тепло, смешанное с прохладой уже остывшего пота. — Всё по правилам. Только вот я… — его голова медленно склонилась набок, а взгляд сосредоточился на моих губах. — Сейчас немного не в настроении для разговоров. Он встал так близко, что его дыхание коснулось моей щеки. Я вдохнула запах кожи, ледяного пота и густого, тяжёлого мужского напряжения. Шум коридора остался где-то далеко, будто мир сузился до его руки, лежащей на бортике рядом со мной, и до расстояния, которое он мог преодолеть за одно движение. Чонгук был таким красивым после игры, таким пьянящим и сексуальным. Он провёл пальцами по моему лицу, убирая непослушные пряди со лба и щёк, чтобы тоже рассмотреть меня. Ладонь — тёплая, чуть шершавая от мозолей — казалась слишком реальной, слишком близкой. — Ты дрожишь. Под впечатлением от игры, а, журналистка? Я не ответила. Не могла. Моё тело уже отвечало за меня: пульс бился внизу живота, грудь наливалась тяжестью, между бёдер разливалось предательское тепло. Чонгук заметил. Конечно, он заметил. Его пальцы легли мне на подбородок, и большой скользнул по нижней губе, чуть надавив. Абсолютно животное притяжение держало меня на месте, не позволяя даже подумать о сопротивлении. — Сними куртку. Я подчинилась. Звук расстёгивающейся молнии прорезал тишину раздевалки, и холодный воздух тут же коснулся разгорячённой кожи. Он всегда отдавал команды так, что сопротивление казалось бессмысленным. — Подойди ближе. Я шагнула, и он сразу прижал меня к себе. Его торс плотно упёрся в мою грудь. Чонгук склонился к уху, и тёплый выдох защекотал кожу. — Мне нужно выпустить напряжение после матча. Поможешь? Я едва успела кивнуть, как он развернул меня, усадил на ту самую скамью, где минуту назад сидел сам, и снял с меня джинсы — аккуратно, но быстро. Затем бельё. Его пальцы провели по внутренней стороне бедра, медленно, почти лениво, вызывая дрожь, которая отдавала в пояснице. Он целовал меня неспешно, в живот, в бедро, оставляя влажные следы, будто метил свою территорию. Он всегда знал, как расплавить меня, неважно, какая температура была в раздевалке или на улице. — Расставь ноги, — его голос стал хриплым и низким, а тон — безапелляционным. — Шире, ШиИн. Я хочу видеть всё. Я послушно выполнила его просьбу, и Чонгук опустился передо мной на колени. Он провёл пальцем по моей влажности вверх, затем вниз, удовлетворённо хмыкая на мою реакцию. Он чуть надавил, погрузил кончик внутрь, выждал момент, а потом медленно ввёл его полностью, пока тепло и пульсация не сомкнулись на нём. — Такая горячая, — дразня меня этими ощущениями, пробормотал он. — Такая моя. Когда он встал и прижал свой член к моему входу, я едва не задохнулась. Он не вошёл сразу. Измывался надо мной, касался, чуть надавливал, заставляя мышцы внутри сжиматься в предвкушении. — Скажи, что я хорошо справился. — Ты отлично справился, Чонгук. — Скажи, что хочешь меня. — Я хочу… хочу тебя, — прошептала я, и он вошёл — медленно, но до конца. Я выгнулась навстречу, и он начал двигаться так, как умел только он. Его хватка была крепкой, не оставляя мне шансов вырваться, хотя я о таком и не думала. Если бы из нас двоих кто-то захотел избежать происходящего, это точно была бы не я. При первом же моём тихом мычании рука Чонгука легла мне на горло. Он легонько надавил с обеих сторон пальцами, едва не лишая меня рассудка своими действиями. — Не шуми. Команда рядом. Он просил меня о таком, сам при этом ускорившись. Его толчки стали жёстче, глубже, и я вцепилась пальцами в его предплечья, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются с каждым движением. Я сдерживала стоны, прикусывая губу, но его пальцы нашли точку между нами, нажали в правильном месте, и всё внутри сжалось, подтянулось, толкнув меня к краю. — Ты моя. Только моя, — его голос пробрался мне под кожу и потёк по моим венам. — Скажи это. — Я твоя… только твоя, — подтвердила я. Его руки сжались сильнее на бёдрах, на талии, и я сорвалась. Внутри всё сжалось в одну пульсирующую точку, а потом тепло разлилось по всему телу, накатывая волнами. Я выдохнула его имя не так, как те девушки на трибунах, а намного тише, и в тот же момент почувствовала, как Чонгук вошёл ещё глубже и кончил, горячо, мокро, прикусив моё плечо с тихим рыком. Он остался внутри, тяжело дыша и прижимая меня к себе. Сердце гремело в груди и в ушах, заглушая всё остальное. Я слышала только его дыхание резкое и сбивчивое, и ощущала, как пот с его виска капает на мою шею. Чонгук во время игры и во время секса — один и тот же человек, но вот до и после — кто-то совершенно другой. До выхода на лёд и в мои объятия — сосредоточенный, собранный, немного нервный, потому что прокручивает в голове стратегию. После — расслабленный, растянувшийся в довольной улыбке мальчишка, в котором едва можно узнать воплощение дикого азарта и нахальства. — Напиши в интервью, — прошептал он, склоняясь ко мне и обтираясь кончиком своего носа о мою щёку. — Что самый опасный момент — не на матче, а в ту секунду, когда я схожу со льда и вижу тебя.