Герменевтика III

Спустя время меня всё-таки перевели в новое здание. Оно, будучи спецлечебницей для шиноби Деревни, было куда просторнее прежней палаты. Мои окна на пятом этаже выходили в сторону густого, почти непроглядного леса. Конохи не было видно совсем.       Я не слышала того привычного гула, похожего на потревоженный улей, — ни смеха детей, ни перестука деревянных сандалий по мостовой, ни далёкого звона кузнечных молотов. Не чувствовала даже отголосков чужой чакры — той тёплой, живой ряби, что всегда вибрировала на периферии сознания, как дыхание спящего города. Теперь вместо этого — только тишина. Глубокая, ватная, почти осязаемая. Она забивалась в уши, как вода, когда ныряешь слишком глубоко, и давила на барабанные перепонки. Видимо, моя выходка вместе с Рюичи — тот самый разбитый нос, кровь на белом кафеле и крик, который я не помнила, но который, как мне сказали, слышало всё крыло, — особенно обеспокоила моих надзирателей. Меня спрятали. Заперли подальше, чтобы ни один звук из мира живых не долетел до меня.       Но мне здесь, вопреки всему, нравится. Это странное, почти предательское чувство, но здесь есть что-то успокаивающее. Как в доме, который не твой, но где тебя не трогают. Здание было старым, но его стены хранили странное спокойствие. Не то спокойствие, которое дарит уют, а то, которое приходит, когда понимаешь, что тебя больше не ждут. Что ты уже не часть того мира, где пахнет дождём и жареным мясом, где голоса переплетаются в тот самый гул, по которому я сейчас скучаю. Здесь — тишина. Настоящая, тягучая, как мёд. Она заполняет коридоры, просачивается под двери, оседает на ресницах.       Я могла прогуливаться по длинным, выбеленным известью коридорам, где эхо моих шагов звучало глухо, как удары в подушку. Полы здесь старые, деревянные, они поскрипывают под ногами, и я замечаю, как этот звук успокаивает меня. Он реальный. Настоящий. Единственное, что здесь не притворяется. Я питалась в общей столовой вместе с другими, такими же постояльцами этого заведения.       Они сидят за длинными столами, как призраки на забытом пиру. Кто-то смотрит в одну точку перед собой, беззвучно пережёвывая безвкусную кашу. Кто-то повторяет один и тот же жест — поправляет несуществующий воротник, проводит пальцем по краю тарелки, считает трещины на потолке. Кто-то шепчет — бесконечно, бессвязно, как будто разговаривает с кем-то, кого никто не видит. Мы — тихие, почти незаметные, словно нас и нет. Как будто этот мир решил, что мы слишком громкие, слишком беспокойные, слишком опасные для того, чтобы жить среди нормальных людей. Нас вычеркнули. Не наказали — просто… переместили. Сделали невидимыми.       С моим появлением в этом месте охрана усилилась двукратно. Теперь у каждого входа дежурили шиноби из Полиции Конохи — Учиха. Я чувствовала их чакру ещё до того, как видела их: тяжёлую, властную, с той особенной, почти гипнотической вибрацией, которая отличает их доудзюцу. Их присутствие было повсюду — в тишине коридоров, в том, как замолкали разговоры, когда они проходили мимо, в том, как даже самые буйные постояльцы притихали, стоило им появиться в поле зрения.       Я слышала, как санитары перешёптывались о них. Говорили, что Учиха — единственные, кто способен быстро и без последствий нейтрализовать пациента в состоянии острого психоза. Их шаринган позволял мгновенно проникнуть в сознание, остановить паническую атаку, подавить галлюцинации, не причиняя физического вреда. Они не лечили — они усмиряли. Быстро, чисто, почти безболезненно. За ними закрепляли самые опасные случаи. Тех, кого не могли взять обычные методы. Тех, чьи техники прорывались сквозь стены и сносили потолки. Учиха были последней линией защиты — и последней надеждой.       Их чакра давила на меня каждый раз, когда я проходила мимо поста. Она была холодной, ровной, как лезвие. В ней не было угрозы — только готовность. Они не смотрели на меня. Они просто были. И я знала — если я сорвусь, они остановят меня быстрее, чем я успею понять, что происходит. Но почему-то это не пугало меня. Это было… правильно. Как будто даже здесь, в этом месте, существовал порядок. Как будто меня держали не только стены, но и невидимые нити их контроля.       Старые постояльцы — две бабушки-близняшки, которых здесь звали просто «Сёстры», — недовольно перешёптывались о новом порядке. Они сидели в столовой за одним столом, и их голоса, тонкие, как паутина, переплетались в бесконечный шёпот.       Я узнала их имена случайно, когда медсестра окликнула одну из них: Акико и Фумико. Они были почти неотличимы — одинаковые седые волосы, одинаковые морщины, одинаковые глаза, которые смотрели на мир с одинаковым выражением: то пустым, то внезапно ясным, как вода в горном ручье. Когда я впервые увидела их, они сидели у стены, уставившись в одну точку, и пускали слюну. Я подумала, что они потеряны навсегда. Но через минуту Акико вдруг встрепенулась, поправила воротник и начала оживлённо обсуждать с Фумико качество каши.       Они ненавидели Учиха. Я поняла это не сразу — сначала их слова казались просто бессвязным бредом. Но когда я проходила мимо их стола, одна из них — кажется, Акико — вдруг схватила меня за рукав своими сухими, цепкими пальцами. — Учиха, — прошипела она, и её голос был таким же сухим, как её кожа. — Учиха — это проклятие. Они смотрят на тебя своими красными глазами, и ты уже не помнишь, кто ты. Я видела их в тот день, когда всё сгорело. Они стояли над моим мужем и смеялись. А потом он перестал дышать.       Фумико кивнула, и её лицо исказилось той же гримасой ненависти. — Мы были молоды, — добавила она. — Мы были красивы. А они пришли. И всё, что у нас было, превратилось в пепел. Потому что Учиха — это не люди. Это огонь, который пожирает всё вокруг. И когда они уходят, остаётся только пепел. И тишина. Такая же, как здесь.       Она замолчала, и обе они снова уставились в стену, их глаза остекленели, а из уголков губ снова потекла слюна. Я стояла, не в силах пошевелиться. Их слова врезались в меня, как осколки стекла. Они говорили о том, что я чувствовала, но не могла назвать. О том страхе, который жил во мне каждый раз, когда я слышала имя «Учиха». О той пустоте, которую оставляют красные глаза, даже когда они уже не горят.       Но Акико не замолчала. Через минуту она снова пришла в себя, и её голос стал твёрже, хотя в нём всё ещё звучала дрожь: — Не жди, что с тобой будет иначе. Они сломают тебя. Сломают, как сломали всех нас.       Она отпустила мой рукав. Я отошла, чувствуя, как её слова оседают внутри, как мелкая пыль, которую невозможно стряхнуть.

***

Сегодня — «круг». Так это здесь называют. Раз в неделю нас собирают в кабинете с выцветшими обоями и ставят стулья в круг, как для детской игры. Психолог — молодой мужчина с мягким голосом и глазами, которые смотрят на нас так, будто мы не люди, а набор симптомов. Он улыбается, поправляет очки, и я уже знаю, что сейчас начнётся. — Друзья мои, — начинает он, и его голос звучит тепло, почти по-отечески, — я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Вы — не сломанные. Вы — не потерянные. Каждый из вас прошёл через огонь и выжил. И я верю, что у каждого из вас есть будущее. Светлое будущее. Будущее, в котором вы сможете улыбаться по-настоящему, не бояться собственных снов, просыпаться с чувством, что день принесёт что-то хорошее.       Он обводит нас взглядом, задерживаясь на каждом на мгновение. Его улыбка становится шире. — Я хочу, чтобы вы поняли: ваше прошлое не определяет ваше будущее. Вы можете начать заново. Вы можете стать теми, кем хотите быть. Сила воли, вера в себя, поддержка друг друга — вот что поможет вам встать на ноги. Мы здесь не для того, чтобы напоминать вам о боли. Мы здесь для того, чтобы помочь вам вспомнить, что вы можете быть счастливыми. Что вы можете жить. Что вы не одни.       Он делает паузу, давая словам осесть. Потом наклоняется вперёд, складывает руки на коленях и произносит с ещё большей уверенностью: — И чтобы начать этот путь, я хочу задать вам очень простой вопрос. Он не должен вас пугать. Он не должен вас ранить. Он просто поможет нам понять, с чего начать. — Он обводит нас взглядом. — Что вы чувствуете, когда думаете о своём будущем?       Тишина. Слышно только, как где-то в коридоре гудит вентиляция. В комнате нас пятеро: я и четверо других пациентов, которых я видела мельком, но никогда не разговаривала с ними.       Слева от меня сидит мужчина лет сорока с глубокими морщинами вокруг глаз. Он бывший джоунин — я слышала, как санитары называли его «Кадзу-сан». Говорят, он сжёг собственный дом во время приступа. Не помнит, как это сделал. Помнит только запах гари и то, что его жена не вышла.       Напротив него — женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Её зовут Харуко. Она была ирьёнином. Слишком много пациентов умерло на её руках за один день. Теперь она не может смотреть на кровь. Даже на царапину. Её руки дрожат, когда она держит чашку, и она всё время повторяет: «Я должна была успеть. Я не успела».       Рядом с ней — молодой парень, почти мальчик. Ему не больше двадцати. Ёсукэ. Его команда погибла в засаде. Он единственный выжил. И теперь он просыпается по ночам с криком, потому что ему снятся лица товарищей. На его запястьях — тонкие белые шрамы.       И ещё один — мужчина с на удивление спокойным лицом. Рэндзи. Я ничего о нём не знаю. Он никогда не говорит на терапии. Просто сидит и смотрит в одну точку.       Психолог ждёт. Потом мягко подталкивает: — Кто хочет начать?       Кадзу поднимает голову. Его голос низкий, хриплый: — Будущее? — он усмехается, но в усмешке нет веселья. — Я не знаю, какое у меня будущее. Я перестал о нём думать. Когда я пытаюсь представить завтрашний день, я вижу только пепел. Мой дом. Мою жену. Мою жизнь. Всё это сгорело. А я остался. — Он замолкает и сжимает край стула так, что костяшки белеют. — Какое может быть будущее у того, кто уже сжёг своё прошлое?       Харуко качает головой. Её голос тихий, почти шёпот: — Будущее — это когда ты просыпаешься и знаешь, что сегодня никто не умрёт. Но я не знаю этого. Каждое утро я просыпаюсь и жду. Жду, что кто-то не проснётся. И это чувство не проходит. Оно становится только сильнее. — Она смотрит на свои руки. — Я не знаю, как жить, когда ты боишься каждого нового дня.       Ёсукэ поднимает глаза. Его голос срывается: — А я... я не думаю о будущем. Потому что если я начну думать, я вспомню, что им его уже нет. — Он сглатывает. — Мои друзья... они все там. Я должен был умереть с ними. А я здесь. И я не знаю, зачем. Каждый день я просыпаюсь и не понимаю, зачем я встаю.       Тишина становится тяжелее. Психолог кивает, записывает что-то в блокнот, переводит взгляд на Рэндзи: — Рэндзи-сан? Вы не хотите поделиться?       Рэндзи поднимает глаза. Спокойные, пустые, как гладь мёртвого озера. Он открывает рот, и я впервые слышу его голос: — Будущее — это слова, которые говорят тем, у кого есть завтра. У меня его нет. Я не хочу о нём думать. — Он замолкает и снова смотрит в одну точку.       Психолог переводит взгляд на меня: — Лин-сан? Что вы чувствуете, когда думаете о своём будущем?       Я медленно поднимаю голову. Смотрю на него. На его мягкую улыбку, на его очки, на его блокнот. На всех этих людей, которые сидят в кругу и говорят о будущем, которого у них нет. Слова Акико всё ещё звучат внутри: «Они сломают тебя». Но я уже сломана. И я не хочу притворяться, что это не так. — Будущее? — я чувствую, как мой голос становится твёрже, резче. — Вы серьёзно хотите знать, что я чувствую?       Он кивает. Его улыбка не дрогнула. — Я чувствую, что вы все здесь собрались как стадо, — говорю я, и каждое слово падает, как камень. — Сидите, рассказываете о боли, о прошлом, о страхах. А потом кто-то записывает это в блокнот, кивает и говорит: «Спасибо, вы очень смелые». И вы уходите в свои палаты, закрываете двери и продолжаете тонуть в том же дерьме, из которого вас никто не вытащит.       Кадзу поднимает голову, но я не смотрю на него. Я смотрю на психолога. — Будущее? — я подаюсь вперёд. — У меня его нет. Не потому что я не хочу. А потому что кто-то решил, что я не имею на него права. Кто-то стёр мою личность, мои воспоминания, мою волю. Кто-то сделал из меня вещь. Инструмент. Тень человека. А теперь вы сидите здесь, в этом круге, и говорите мне про будущее?       Я встаю. Стул с грохотом отодвигается назад. Психолог вздрагивает, но я уже не смотрю на него. — Я не знаю, какое у меня будущее, — говорю я, и голос мой дрожит, но я не сдерживаю его. — Я знаю только, что у меня есть прошлое, которое я не помню. И есть имя человека, которого я не могу вспомнить. И есть пустота, которая осталась после того, как у меня отняли всё, что было важно. Вы хотите, чтобы я думала о будущем? Я думаю о том, как выжить сегодня. Как не сойти с ума от этой тишины. Как не разбить зеркало, потому что я боюсь того, что увижу в нём.       Я замолкаю. Тишина в комнате становится плотной, почти осязаемой. Психолог смотрит на меня. Его ручка застыла над блокнотом. Он не записывает. — Будущее, — говорю я тише, почти шёпотом, — это роскошь. А мы здесь — просто выжившие. И если вы хотите мне помочь, не спрашивайте меня о будущем. Спросите лучше, как я могу прожить ещё один день. И не делайте вид, что это одно и то же.       Я сажусь. Стул скрипит. Кадзу смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то новое — не сочувствие, а узнавание. Харуко чуть кивает. Ёсукэ сглатывает, но не отводит взгляд. Даже Рэндзи, кажется, на мгновение оживает.       Психолог откашливается. Улыбка сползла с его лица. Он закрывает блокнот и откладывает его в сторону. — Лин-сан, — говорит он, и его голос теряет ту мягкую, ободряющую интонацию. Теперь он звучит тише, серьёзнее. — Вы правы. Во многом вы правы.       Я замираю, не ожидая этого. — Я сижу здесь, в этом кресле, и говорю вам о светлом будущем, о надежде, о том, что вы можете стать счастливыми. И я действительно верю в это. Я не притворяюсь. Но я также понимаю, что для многих из вас эта вера кажется насмешкой. Вы правы: будущее — это роскошь. И я не могу гарантировать, что каждый из вас сможет его обрести.       Он делает паузу. В комнате тихо. Слышно только моё дыхание и где-то далеко — шаги в коридоре. — Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Полное исцеление — это то, что не всегда возможно. И я не имею в виду, что вы навсегда останетесь сломленными. Я имею в виду, что иногда мы не можем вернуться к тем, кем были раньше. Иногда боль не уходит полностью. Иногда она остаётся с нами, и мы учимся с ней жить.       Кадзу поднимает голову. Харуко сжимает руки на коленях. Ёсукэ замирает. — Я не могу дать вам будущее, — говорит психолог, и его голос становится почти шёпотом. — Я не могу дать вам надежду, которой вы не чувствуете. Но я могу помочь вам сделать так, чтобы сегодняшний день был чуть легче, чем вчерашний. И завтрашний — чуть легче, чем сегодняшний. Возможно, для кого-то из вас это и есть исцеление. Не возвращение к норме, а умение жить с тем, что вы носите внутри.       Он смотрит на меня. Его глаза больше не блестят той фальшивой, ободряющей теплотой. В них — усталость. И что-то похожее на честность. — Вы сказали, что я не спрашиваю, как вы можете прожить ещё один день. Так вот, я спрашиваю. — Он наклоняется вперёд. — Как вы можете прожить ещё один день, Лин-сан? Что вам для этого нужно?       Я открываю рот. И закрываю. Слова не приходят. Потому что я не знаю ответа. — Я не знаю, — говорю я наконец. Голос звучит тихо, почти беззащитно. Внутри — пустота. Но не та, холодная, что была раньше. А другая. Та, в которой может появиться что-то новое.       Он кивает. Не записывает. Просто кивает. — Тогда давайте искать вместе. Не будущее. Не надежду. Просто — следующий шаг.       Сеанс заканчивается. Мы выходим, и я чувствую, как внутри меня, там, где ещё недавно была только пустота, начинает разгораться что-то новое. Не надежда. Не уверенность. Просто — тишина. Но не та, которая душит. Та, в которой можно дышать.       Я иду по коридору. Рядом никого нет. Потом, когда я сворачиваю в свой коридор, слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь. Кадзу стоит в нескольких шагах, глядя на меня. — Ты хорошо сказала, — говорит он. — Слишком хорошо. Так говорят только те, кто действительно знает, что такое терять.       Я смотрю на него. В его глазах больше нет той отстранённости, что была в кабинете. Только усталость и что-то ещё — может быть, попытка доверия. — Спасибо, — говорю я тихо. — Но ты тоже знаешь. Мы все здесь знаем. Просто не все говорят.       Он кивает. Разворачивается и уходит. Я остаюсь одна в коридоре, чувствуя, как внутри меня разрастается что-то тёплое. Слово за словом, я возвращаю себе себя. И это только начало.

***

Рюичи написал мне. Его письмо пришло на третий день после моего переселения — сложенный вчетверо листок, пожелтевший по краям, с неровными строчками, которые местами расплывались, будто он писал его на коленке или в темноте. Я узнала его почерк: размашистый, чуть наклонённый влево, с длинными хвостиками у букв, которые он вечно забывал закручивать. Пахло от письма табаком, дешёвой бумагой и чем-то ещё — тем самым запахом его рук, который я помнила по палате.       Когда я увидела конверт в руках медсестры, я не поверила своим глазам. Я схватила его так быстро, что она даже отшатнулась. Я прижала его к груди, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Я улыбнулась — впервые за долгое время — широко, по-детски, не скрывая этой глупой, непозволительной радости. Мне казалось, что я снова стала маленькой девочкой, которая получила подарок на день рождения. Я крутила конверт в руках, разглядывала каждую помятую складку, вдыхала запах табака и бумаги. Это был голос из другого мира. Голос человека, который помнил меня. Который писал мне.       Я развернула листок и начала читать.       «Лин.       Прости, что пишу так поздно. Меня отстранили. Официально — на неопределённый срок, за «грубое нарушение протокола безопасности». На деле — Цунаде-сама устроила мне такой разнос, что я до сих пор не могу прийти в себя. Она ворвалась в мой кабинет, и я понял, что сейчас либо разнесёт всё вокруг, либо меня. Стеклянные банки с образцами задрожали, когда она вошла. Я даже подумал, не спрятаться ли мне под стол, но она бы меня там нашла.       Она говорила со мной так, будто я был не неврологом, а генином, который впервые взял в руки кунай и поранил себя. Я стоял и слушал, и в какой-то момент мне стало почти смешно. Потому что она была права. Я действительно нарушил всё, что мог. И я сделал бы это снова. Даже если бы знал, что меня уволят. Даже если бы знал, что меня посадят. Потому что тот вечер — когда ты стояла на улице, когда дети тянули тебя за рукав — стоил того.       Сейчас я сижу дома, пишу отчёты, которые никто не будет читать, и каждое утро хожу отмечаться в полицию. Это унизительно. Но я делаю это с чувством собственного достоинства, которое, кстати, у меня отняли уже на второй день. Цунаде-сама приставила ко мне молодого чуунина с лицом, которое не выражает ничего. Он сидит у меня на кухне и пьёт мой чай, пока я печатаю. Я думаю, она хочет, чтобы я страдал. Но я не страдаю. Я просто жду.       И знаешь, есть и хорошие новости. Помнишь, я говорил тебе о втором пациенте? Тот, который не вставал. Он идёт на поправку. Единственное, что реально работает с ним — это Цунаде-сама. Она не даёт ему покоя. Она приходит сама, таскает его за шиворот, заставляет лечиться, есть, тренироваться, дышать. Она не слушает его возражений — она просто делает. И это работает.       Он начал тренироваться, понемногу, с осторожностью, но каждый день — больше, чем вчера. У него появился румянец, которого я не видел с тех пор, как мы встретились. Он даже набрал немного веса — я замечаю это по тому, как сидит на нём одежда. Он выглядит так, будто заново учится быть живым.       Правда, есть и обратная сторона. Его дом снесли. Я не знаю всех деталей, но говорят, что на месте старого особняка теперь стройка — что-то новое, современное, без памяти о том, что там было. Он остался без крыши над головой. И теперь он живёт у меня.       Он спит на моей кровати. Иногда по ночам я слышу, как он ворчит во сне. И, как ни странно, чаще всего его недовольство обращено к Цунаде-сама. Он бормочет что-то о бесконечных процедурах, о том, что она заставляет его пить отвратительные микстуры, которые якобы полезны, но на деле только отбивают вкус. Голос его становится почти детским — обиженным, капризным, будто он снова ребёнок, который не хочет есть горькую кашу. Иногда он шепчет, что она специально придумала эти процедуры, чтобы его помучить, и в этом ворчании столько искренней усталости, что я невольно улыбаюсь. Но самое забавное — я разделяю его негодование. Цунаде-сама действительно перегибает палку с этими процедурами, и если бы я мог, я бы тоже пожаловался на неё во сне. Но я не сплю. Я просто слушаю его, сижу на диване и думаю, что даже в этом — в его детском ворчании — есть что-то живое, настоящее. Он ещё борется. Пусть даже во сне.       Айко приходит почти каждый день. Он запрыгивает на кровать, сворачивается рядом с ним и мурлычет, пока тот не засыпает снова. Иногда кот спит у нас всю ночь, и тогда я просыпаюсь от того, что они оба занимают почти всю кровать, а я лежу на самом краю, боясь упасть. Но я не прогоняю их. Это лучше, чем тишина.       Он пропадает надолго. Уходит рано утром — по врачам, на тренировки, на сеансы психотерапии. Возвращается поздно вечером, вымотанный до предела. Иногда я нахожу его на полигоне — он сидит на земле, тяжело дышит, и не может встать. Я тащу его домой, почти волоком, и он даже не сопротивляется. Только молчит и смотрит в одну точку. Я заставляю его есть, завариваю чай, и он сидит с кружкой, не поднимая глаз.       Он не жалуется. Никогда. Но я вижу — он устал. Он пытается. Он действительно пытается.       И он спрашивает о тебе. Не часто. Но каждый раз, когда я прихожу, он смотрит на меня так, что я понимаю — он ждёт. Он не говорит много. Просто: «Как она?» И я рассказываю ему, что ты держишься, что ты рисуешь. Он слушает молча. И я вижу, как он сжимает край одеяла, когда я говорю, что ты всё ещё не помнишь всего. Но он кивает.       Иногда, когда я уже ухожу, он поворачивается к окну. Я не знаю, о чём он думает в такие моменты. Но я вижу, как его плечи чуть расслабляются, когда я говорю, что ты не сдаёшься. Как будто он дышит глубже после этих слов.       К сожалению, посетить тебя в следующий раз я смогу разве что через месяц, если не позже. Но мой метод был признан действующим и именно поэтому мы расстанемся с тобой не навсегда. Буду ждать нашей следующей встречи.       Береги себя,       Рюичи».       Я перечитала письмо дважды. А на третьем — рассмеялась. Громко, искренно, не сдерживаясь. Мои плечи тряслись, на глазах выступили слёзы, но это были слёзы облегчения, почти счастья.       Представила все, что так подробно описывал ирьенин. Почему-то это было самое тёплое, что я чувствовала за последние недели.       Я вытерла слёзы и снова перечитала. Вот же... придурки.       Тем не менее, прочитанное означает одно. Мне придется подыскать новых друзей. Иначе... я совсем свихнусь.

***

Так шло изо дня в день: подъём по звонку, завтрак с жидкой кашей, прогулка по кругу, обед, снова прогулка, ужин, тишина. Я научилась не считать шаги, не смотреть на часы, не ждать, когда что-то изменится. Сёстры, как всегда, разбавляли мою скуку рассказами о своей былой молодости — о войнах, о мужчинах, о том, как они выживали там, где выжить было невозможно. Я слушала вполуха, иногда кивала, иногда улыбалась, но внутри было пусто. И всё же, кто бы мог подумать, что они дожили до своих лет с таким багажом за плечами? Или, может быть, именно поэтому они и остались здесь — доживать, вспоминать, рассказывать тем, кто уже не способен ничего чувствовать.       Но однажды наша маленькая община тех, кто «немного-не-в-себе», стала больше на одного человека. Её приволокли ночью. Я слышала это сквозь сон — грубые голоса, топот сапог, скрип колёс по кафельному полу. Потом глухой удар — видимо, её бросили на койку, не церемонясь. Я лежала в темноте и слушала. Офицеры Полиции перешёптывались в коридоре — я разобрала только обрывки: «...опять...», «...себе руки...», «...не в себе совсем...». Потом шаги стихли, дверь соседней палаты захлопнулась с металлическим лязгом. И меня это заинтриговало.       Два дня её палата была заперта на ключ. Я видела, как санитарки проскальзывали внутрь с подносами и выходили с пустыми тарелками, но они не смотрели на меня, не отвечали на вопросы. Я только слышала иногда тихий, надрывный кашель и звук шагов по ту сторону стены. Она была там. И она была жива.       Сад перед лечебницей был старым, заброшенным, но в нём чувствовалась какая-то странная жизнь. Дорожки из выщербленного камня вели к облупившейся скамье, где я наслаждалась полуденным солнцем. Ветви старых клёнов нависали низко, касаясь плеч, когда я проходила мимо. Воздух здесь пах сыростью, прелыми листьями и чем-то сладковатым — может, от цветущих кустов, которые никто не поливал. Тишина была особенной: не пустой, а тягучей, как старая смола. Иногда я слышала, как где-то вдалеке звенит посуда или хлопает дверь, но эти звуки тонули в шелесте листвы, не нарушая покоя. Сад жил своей жизнью — медленной, почти забытой. Свет падал сквозь кроны так, что казалось, будто время здесь остановилось. Никто не торопился. Никто не ждал. Мы просто были.       Я играла во дворе в «го» со стариком Шигечи на той самой скамье — он всегда выигрывал, но я всё равно любила смотреть, как он хитро щурится, ставя камни, и как его морщинистые пальцы дрожат над доской. Я не знала, сколько ему лет. На вид — под восемьдесят, но когда я спросила у сестёр, они только отмахивались: «Он был здесь ещё до нас, милая. Здесь он и останется».       Шигечи был ветераном Третьей Мировой Войны Шиноби, и война оставила на нём след, который невозможно было спрятать даже под одеждой. Левая сторона его лица и шея были покрыты неровной, сморщенной кожей — старой, зажившей, но навсегда обезображенной. Кто-то из санитаров сказал мне, что он попал под технику огня в одном из сражений и чудом выжил, когда вокруг него горели десятки. Он слышал, как кричат товарищи, но не мог их спасти — его собственное тело горело, и он мог только ползти, оставляя за собой тёмный след на пепле. Лицо его обгорело настолько, что кожа сходила лоскутами, но он выжил.       Но то, как он попал сюда, было страшнее любого огня. Я не знала всех подробностей — их никто не знал. Но иногда, когда он думал, что я не слышу, он говорил. Обрывками, шёпотом, будто боялся, что стены услышат. Его отряд получил приказ — полная аннигиляция поселения на границе Страны Ветра. Маленькая деревня, которую считали оплотом вражеских сил. Они должны были уничтожить всех. Шигечи и его товарищи вошли в поселение ночью. Бомбы были заложены, дома подожжены. Но когда они начали зачистку, поняли: там не было ниндзя. Только старики. Только женщины и дети. Враги знали о приказе — они отвели своих бойцов и оставили тех, кто не мог защитить себя. Шигечи успел увидеть лица детей, прежде чем взорвался первый заряд. Он попытался остановить своих, но было поздно. А потом на них напали. Засада была подготовлена заранее. Отряд Шигечи уничтожили почти полностью — он выжил только потому, что обгоревший, оглушённый, он упал и его приняли за мёртвого. Он лежал среди тел своих товарищей и слышал, как его и его Деревню проклинали шиноби Ветра. Его нашли через два дня. Он не говорил ни слова почти месяц. А когда заговорил — его никто не захотел слушать.       Это дело засекретили. Слишком грязное, чтобы о нём вспоминали. Слишком страшное, чтобы признать, что такое вообще могло случиться по приказу Деревни. Шигечи и ещё двое выживших — их отправили сюда. Не в тюрьму, нет. Просто... изолировали. Чтобы они не говорили. Чтобы они забыли. Или делали вид, что забыли. Но Шигечи не забыл. И он больше не говорил — просто сидел в углу и смотрел на доску с го, будто видел там что-то, чего не видели другие. Иногда он шептал — бессвязно, отрывисто, и я слышала в его голосе эхо той ночи. Имена, которые он носил в себе. Крики, которые никто не слышал. Детей, которых он не смог спасти. Теперь он почти не выходил на улицу, а если выходил — всегда смотрел в землю. Говорили, что однажды он разбил зеркало в кабинете Хокаге и не разговаривал три недели. Он видел там не себя. Он видел тех, кто не вернулся. Он видел тех, кого убил.       Я смотрела на его руки, на то, как они дрожали над доской, и думала о том, что война не заканчивается, когда стихают взрывы. Она остаётся внутри — в обгоревшей коже, в дрожащих пальцах, в шёпоте, который никто не хочет слышать. Шигечи был живым напоминанием о том, что приказы пишутся на бумаге, а память — на телах. И никто не спрашивал, хотел ли он нести это. Он просто нёс. Потому что кто-то должен был.       В тот день ветер был сырым, пахло приближающимся дождём, и я уже собиралась уходить, как до меня долетели первые слухи о нашей новой соседке. Сёстры стояли за моей спиной, у забора, и говорили негромко, но ветер доносил слова целиком. Её звали Хотару. Говорили, она была шиноби. Элитной. АНБУ. Пока не провалила миссию. Вся команда погибла. Она одна вернулась. Кто-то шептал, что она сама убила своих товарищей. Кто-то — что её подставили, обвинили в шпионаже, и она не выдержала допросов. Кто-то — что она просто не захотела жить после того, что видела. Так или иначе, она потеряла доверие Деревни. И теперь она была здесь — запертая в соседней палате, с забинтованными руками и тишиной вместо будущего.       Шигечи ничего не сказал. Только смотрел на доску. Я поставила камень, но уже не видела поля. Я смотрела на его искажённое лицо, на то, как он шевелил губами, будто разговаривал с кем-то невидимым. Он снова начал шептать — тихо, почти беззвучно, и в этом шёпоте было столько боли, что у меня сжалось сердце. Он говорил о детях, которые смотрели на него перед тем, как взорвалось всё вокруг. О тех, кого забыли. О приказах, которые нельзя было выполнять. И о том, что он не может забыть их лица — они смотрели на него каждый раз, когда он закрывал глаза.       Я не знала, что ему ответить. Я просто сидела напротив, смотрела на его дрожащие руки и думала о том, как много людей носят в себе тишину, которую нельзя нарушить. И как редко кто-то готов сидеть рядом и просто слушать — даже если слова не складываются в связное.       Я... боялась. Потому что я знала, что это могла стать любая из нас. Любая, кто когда-либо видела слишком много и не смогла промолчать.

***

Через неделю дверь в её палату — четыреста вторую, с табличкой, на которой кто-то выцарапал имя, а потом замазал — наконец раскрылась. И я была её первой посетительницей.       Я стояла перед дверью дольше, чем планировала. Поправляла волосы — они не слушались, выбивались из неровного пучка, который я соорудила перед зеркалом в общей уборной. Нанесла на губы блеск, который дала мне одна из сестёр, и тут же стёрла пальцем — слишком ярко. Я хотела быть дружелюбной. Не напуганной. Не жалкой. Я взяла с собой пару онигири, которые стащила с утреннего подноса, и маленький термос с зелёным чаем. Всё это я держала в руках, как подношение, как знак того, что я не враг.       Я постучала. Тишина. Потом скрип кровати. Я толкнула дверь и вошла.       И обомлела.       Палата была почти пустой — только койка, тумбочка и высокое окно с мутным стеклом, через которое пробивался серый, больничный свет. Но в центре этого света сидела она. Девушка невиданной красоты. Большие, почти прозрачные голубые глаза смотрели на меня из-под густых, светлых ресниц. Платиновый блонд, тонкий, как паутина, падал на плечи, спутанный, но всё равно сияющий в тусклом освещении. Кожа была белой, почти фарфоровой, и сквозь неё проступали синие вены — на висках, на тонких запястьях, на шее. Я предположила, что она из клана Яманака — только у них бывает такая болезненная, почти потусторонняя красота.       Она сидела на кровати, поджав колени к груди, обхватив их тонкими руками. На ней была больничная пижама — такая же, как у всех, но на ней она сидела иначе, будто даже эта казённая ткань подчинялась её осанке. Она встретила меня тяжёлым, прожигающим взглядом. В нём не было любопытства. Только усталость, смешанная с чем-то острым, как зазубренный край стекла. Этот взгляд говорил: «Проваливай. Я не хочу никого видеть. Я не хочу, чтобы меня видели».       Я замерла на пороге. Пальцы сжали ручку термоса так, что костяшки побелели. Но я не отступила. — Привет! — начала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, без навязчивости. Я улыбнулась — искренне, насколько могла. — Я Лин, из палаты по соседству. Можно... войти?       Она не ответила сразу. Только нахмурила брови — тонкие, почти незаметные. Губы её сжались в узкую линию. Она смотрела на меня так, будто я была не человеком, а призраком, который зачем-то явился к ней. Её пальцы на коленях чуть сжались, впиваясь в ткань пижамы. — Эм... привет, — сказала она наконец, и голос её был хриплым, будто она не говорила несколько дней. Она прокашлялась, прикрывая рот ладонью, и повторила уже твёрже: — Я Хотару. Яманака Хотару.       Она помедлила, окинула меня взглядом — медленно, от макушки до кончиков пальцев — и добавила, почти без интонации: — А ты, я так понимаю, Узумаки?       Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то оттаивает от того, что она хотя бы говорит. Я шагнула внутрь, стараясь ступать мягко, будто боялась спугнуть дикое животное. Поставила поднос с онигири и чаем на её прикроватный столик — медленно, почти демонстративно, чтобы она видела, что я не прячу оружия. Потом села на край её кровати, чуть поодаль, чтобы не нарушать её пространство. — Да, ты точно это подметила. Рыжие волосы — это всегда выдаёт, — я усмехнулась и тронула выбившуюся прядь. — Знаешь, я бы хотела с тобой подружиться. Как ты на это смотришь, Хотару-чан?       Она встрепенулась. Вся её поза изменилась — плечи напряглись, она чуть откинулась назад, будто мой напор был чем-то физическим. Её голубые глаза расширились на долю секунды, а потом сузились. Я видела, как она сжала челюсть, как дрогнули её пальцы, сжимающие край одеяла. — Зачем? — спросила она резко. — Я не собираюсь быть твоим проектом по спасению. Я не игрушка. И не подопытная.       В её голосе послышалась сталь, но я уловила и другое — дрожь. Она боялась. Не меня. Того, что я могу быть искренней. Потому что искренность — это самое страшное, когда ты уже не веришь, что кто-то может быть добрым без причины.       Я не отвела взгляд. Я не убрала руку с кровати. Я просто сидела и смотрела на неё — на эту девушку, которая, как и я, как и Шигечи, как и все здесь, когда-то была кем-то важным, а теперь сидит в пустой палате и боится, что кто-то увидит её настоящую. — Я не хочу тебя спасать, — сказала я тихо. — Я просто хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Даже если тебе кажется, что это не так.       Она молчала. Долго. Её взгляд метался по моему лицу, будто она искала в нём ложь. Потом она медленно выдохнула — долго, с шумом, как человек, который всё это время задерживал дыхание. Её плечи чуть опустились, и она убрала руки с колен. — Знаешь... — сказала она, глядя в сторону, на мутное окно. Голос её стал тише, почти беззвучным. — Почему бы и нет. Только не жди, что я буду болтать без умолку.       Она бросила на меня короткий взгляд — колючий, но уже без прежней ярости. И в этом взгляде я увидела то, что поняла сразу: она не хотела дружбы. Она хотела, чтобы кто-то просто был рядом. Чтобы не одной сидеть в этой тишине, где стены помнят больше, чем люди.       Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. — Договорились. Я буду молчать вместе с тобой, если захочешь.       Она не ответила. Но когда я протянула ей онигири, она взяла. Медленно, не глядя на меня, взяла — и откусила маленький кусочек.       Так и началась наша странная, ни на что не похожая дружба. Мы были разными во всём, кроме одного — мы обе были сломаны, просто каждая по-своему. Я была громкой, порывистой, слишком эмоциональной. Хотару — холодной, сдержанной, с этим своим королевским взглядом, который, казалось, мог испепелить любого, кто подойдёт слишком близко. Но мы почему-то сошлись.       А ещё мы были здесь одними из немногих, кому еще не перевалило за тридцать. Не по статусу, не по диагнозу — просто по дыханию. Вокруг нас были в основном только старики. Те, кто нёс на себе груз войн, которые мы знали лишь по чужим рассказам. Их лица были изрезаны морщинами, руки дрожали, глаза смотрели сквозь время. Они жили прошлым, потому что будущее уже не принадлежало им. А мы — мы были слишком молоды, чтобы быть здесь. И слишком сломаны, чтобы быть где-то ещё. Мы выделялись среди них, как два одуванчика, проросших сквозь бетон. Слишком громкие, слишком живые, слишком настоящие для этого места. Когда мы проходили по коридору, старики поднимали головы и смотрели на нас — кто с ностальгией, кто с раздражением. Мы были напоминанием о том, что они когда-то тоже были молодыми. Что у них тоже были мечты. — Ты видела, как на нас смотрит старик из сто двадцать третьей? — шептала я, когда мы проходили мимо открытой двери. — Будто мы украли его печенье. — Мы украли его печенье, Лин. Два дня назад. — Ой. Точно.       Через пару дней я уже знала, что она встаёт раньше всех — просто сидит на подоконнике и смотрит в окно, пока остальные спят. Что она терпеть не может овсянку, но ест её без жалоб, потому что "еда — это топливо, Лин, а не удовольствие". Что она никогда не смеётся вслух — только иногда уголки её губ подрагивают, и я научилась замечать это движение, потому что оно значило больше, чем чужая улыбка. — Ты серьёзно будешь сидеть и смотреть на птицу? — спросила я однажды, застав её на подоконнике. — Мы могли бы пойти в сад. Или украсть печенье у Сестёр. Или просто поговорить.       Она даже не повернула головы. — Это не птица. Это воробей. И он ищет корм. У него есть цель. Мне это импонирует больше, чем твои планы по краже печенья. — О, так ты не против, что я снова украла печенье? — я приподняла бровь и вытащила из кармана халата горсть песочных квадратиков, которые умудрилась стащить с кухни.       Хотару наконец повернулась. Посмотрела на печенье. Потом на меня. Потом снова на печенье. На её лице не дрогнул ни один мускул. — Ты идиотка, Узумаки. — А ты лучше покушай, Яманака.       Она взяла печенье. Откусила. Прожевала. И, глядя прямо перед собой, сказала: — ...принеси ещё завтра.       Я расхохоталась — громко, запрокинув голову, и она дёрнулась, будто от неожиданности, но не отвернулась.       Мы чувствовали себя почти преступницами в этом мире тишины и покорности. Ходили по коридорам, как две чужачки, которые случайно забрели в чужой сон. Медсестры качали головами, глядя на нас, но не ругали. Может быть, они тоже видели в нас что-то, чего здесь давно не было. Жизнь. — Мы здесь самые молодые, — сказала я однажды, когда мы сидели в саду и смотрели, как ветер качает верхушки старых деревьев. — Да, — ответила Хотару, не оборачиваясь. — В этом есть ирония. — Какая?       Она повернула голову, и в её голубых глазах мелькнула та самая искра, которую я так любила. — Мы самые молодые, но, наверное, самые старые внутри.       С каждым днём мы привыкали друг к другу. Я научилась читать её молчание: когда она просто не хочет говорить, а когда в её тишине скрывается что-то, что она не может высказать вслух. А она научилась терпеть мою болтовню — и даже, кажется, начала получать от неё странное удовольствие. — Почему ты всё время говоришь, даже когда не нужно? — спросила она однажды, когда я устроилась на её кровати и принялась рассказывать о том, как один из санитаров споткнулся о швабру. — Потому что если я замолчу, я начну думать, — ответила я легко, но она, кажется, услышала что-то другое. Она не стала спрашивать о чём.       Иногда мы играли в «го» — я приносила доску из общей комнаты, и мы сидели на её кровати, скрестив ноги, и молча ставили камни. Она выигрывала почти всегда. Но однажды, когда я поставила камень и она замешкалась с ответом, я сказала: — Ты думаешь о чём-то. — Я всегда думаю, Лин. Это называется «мыслительный процесс». — Нет, ты думаешь о чём-то конкретном. Я вижу.       Она опустила камень — осторожно, почти невесомо — и сказала: — Я думаю о том, что ты единственный человек в этом месте, который смотрит на меня не как на... — она помедлила, подбирая слово, — не как на сломанную вещь.       Я подняла на неё глаза. Она смотрела не на меня — на доску, на камни, на свои руки, но я знала: она ждала ответа. — А ты на меня смотришь как на кого? — спросила я тихо.       Она чуть улыбнулась — тем краешком губ, который я научилась так хорошо различать. — Как на очень громкую, но почему-то необходимую помеху.       Я фыркнула и бросила в неё подушку. Она поймала — и вдруг, впервые за всё время, я услышала её смех. Тихо, почти беззвучно — но я слышала. Это был самый прекрасный звук в этом сером, больничном мире.       Мы узнавали друг друга медленно, без спешки. Она рассказала мне о том, что любила рисовать, но теперь не может смотреть на листы бумаги. Я рассказала, что умею плести косы только на себе, но на других — никогда. Она научила меня завязывать пояс халата так, чтобы он не развязывался. Я научила её улыбаться — ну, хотя бы пытаться.       Иногда мы строили из себя дурочек, чтобы хоть немного разбавить эту тяжесть. Я танцевала по коридору, изображая, что на мне не больничный халат, а бальное платье. Хотару смотрела на меня с лёгким презрением, но я видела — ей нравится. Я даже могла бы поклясться, что однажды её губы дрогнули в неуловимой улыбке. Потом она подходила ко мне, и мы оказывались лицом к лицу, как два разных мира, которые не могли существовать отдельно. — Ты идиотка, Узумаки. — Я знаю, Яманака. — Но если я идиотка, то кто же ты, если позволяешь мне так вести себя? — Я просто смотрю, как ты позоришься.       И снова эта её королевская холодность, которую я так любила. Мы стояли рядом, и я чувствовала, как воздух теплеет от одного того, что она здесь, что она улыбается своим молчаливым улыбкам. Мы были молоды и сломаны, но вместе нам становилось немного легче дышать. Она была моей тихой гаванью в этом море боли. Я была её глотком воздуха. В мире старых ветеранов и угасающих светил мы горели ровно, не слишком ярко, но достаточно, чтобы не погаснуть.       Иногда мы сидели на скамье в саду и молчали. Я смотрела на небо, она — на землю. Мы были разными, но в этой разности находили что-то своё. — Я думаю, ты могла бы быть хорошим другом в другой жизни, — сказала она однажды, не глядя на меня. — В этой жизни тоже, между прочим, — я ткнула её локтем.       Она не отодвинулась. Только чуть приподняла бровь и сказала: — Не наглей, Узумаки.       Я засмеялась. И она улыбнулась — на этот раз чуть шире, чем обычно. Мы шли обратно в корпус, и я думала: может быть, это и есть исцеление. Не когда боль уходит, а когда появляется кто-то, с кем можно её разделить.

***

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что я счастлива. Почти счастлива. Это чувство приходило тихо, как крадущийся свет, и я не сразу его узнала — оно было чужим, почти забытым, будто я держала в руках старую вещь, которую носила когда-то давно и бросила, решив, что она потеряна навсегда.       Я сидела в саду, смотрела, как ветер перебирает листья клёна, и чувствовала, как внутри меня что-то собирается. Мои воспоминания возвращались не по порядку, не так, как я хотела — но они возвращались. Обрывками, осколками, тенями. Я собирала их, как разбитую чашку, и с каждым днём контуры моего прошлого становились всё чётче. Я видела его уже почти целиком. Почти.       Но всегда упиралась в одну деталь.       Она была твёрдой, как стена. Непроницаемой, как лёд. Я могла обойти её, могла подойти с другой стороны, могла пробовать снова и снова — но каждый раз я утыкалась в одно и то же. Пустота. Белое пятно. Место, где что-то должно было быть — но его не было.       Я не помню чего-то важного.       Кого-то важного.       И это мешало мне. Это как знать, что в доме есть комната, но дверь в неё заперта, а ключ потерян. Я чувствовала её присутствие: тяжёлое, почти осязаемое. Она стояла за стеной моего сознания, невидимая, но ощутимая. Там кто-то был. Я знала это по пульсирующей пустоте, которая не давала мне покоя.       Быть может, это связано с именем Шисуи. Я слышала его от сестёр, от Рюичи, от детей в квартале Учиха. Оно всплывало в разговорах, как обломок корабля, который я не могла идентифицировать. Я знала, что оно важное. Я чувствовала это по тому, как сердце сжималось, когда я его слышала. Но я не могла вспомнить лица. Только смутный образ, который таял, стоило мне подойти ближе.       Быть может, дело в другом. Я не знала. И это сводило меня с ума.       Я сидела в саду, сжимала край скамьи и смотрела на небо, которое темнело. И думала о том, что я боюсь. Не боли. Не лаборатории. Не того, что сделал со мной Орочимару.       Я боялась того, кто был до этого. Того, из-за кого я вообще туда попала. Я помнила Незуми. Безумного учёного с холодными глазами, который говорил со мной так, будто я была вещью. Я помнила его голос, его руки, его приказы. Я помнила, как он смотрел на меня, когда моё сознание дробилось на части.       Но его роль не была решающей. Я чувствовала это. Было ещё что-то. Кто-то, кто стоял за этой стеной, которую я боялась пробить. Кто-то, чьё имя я не могла выговорить, потому что оно застревало в горле.       Мысли об этом сводили меня с ума. Я лежала ночью без сна, смотрела в потолок и пыталась ухватить этот образ, но он ускользал. Я знала, что это важно. Я знала, что без этого я не смогу собрать себя до конца. Но я не хотела это вспоминать. Или боялась. Я не могла понять, что хуже — пустота или правда, которая может оказаться тяжелее любой боли.       Я думала о том, что, возможно, я не готова. Или никогда не буду готова. Потому что что может быть страшнее лаборатории Орочимару?       Наверное, тот, из-за кого я туда попала. Тот, чьё лицо я не вижу, но чьё присутствие чувствую кожей. Тот, чьё имя я боюсь произнести, потому что оно может сломать всё, что я собрала заново. И я закрывала глаза, и я пыталась не думать. Но образ возвращался — не лицом, не голосом, а пустотой, которая была слишком громкой для того, чтобы её игнорировать.       И я сидела в тишине, и я ждала. Сама не зная чего. Потому что иногда память — это не дар, а проклятие. И иногда лучше ничего не знать. Но я знала, что мне придётся столкнуться с этим. Что я не смогу вечно бежать от той стены, за которой спрятана моя правда. И я боялась — не лаборатории, не боли, не смерти. Я боялась себя. Той, кем я была до того, как стала осколками. Той, кто знала этого человека. Той, кто его любила. Или ненавидела. Я не знала.       И от этого было страшнее всего.       Внезапно рядом со мной приземлилось нечто. Сначала я подумала, что это птица — слишком бесшумно. Но потом услышала знакомое фырканье и шорох ткани. — Ты бы видела этих идиотов, — выдохнула Хотару, плюхаясь на скамью рядом со мной. В руках она держала свёрток из ткани, из которого выглядывала горстка песочных печений и пара яблок. — Охрана. Учиха. Стоят у ворот, как статуи. Я чуть не спалилась, когда один из них повернул голову — пришлось прятаться за кустом, как нашкодившему ребёнку.       Она развернула свёрток и протянула мне печенье. Я взяла, но не откусила. Смотрела на неё, на это украденное печенье, на её растрёпанные платиновые волосы, и думала о том, как странно: она только что ненавидела этих Учих, а я... — Ты чего такая мрачная? — спросила Хотару, замечая моё лицо. Она откусила печенье и посмотрела на меня с прищуром.       Я сделала глубокий вдох. Воздух в саду был прохладным, пахло сырой землёй и увядающими листьями. Хотару сидела рядом, грызла яблоко и ждала. Я знала, что она не будет торопить — она никогда не торопила. — Я думаю о том, что я забыла кого-то, — сказала я наконец. — Кого-то важного. Мои воспоминания собираются по кусочкам. Как будто кто-то перемешал все страницы книги, и я пытаюсь сложить их в правильном порядке.       Я посмотрела на свои руки. Они дрожали — слегка, почти незаметно. — Вчера я вспомнила, как пахнет дом. Не тот, в котором я жила после... после всего. А настоящий. Старый дом Узумаки. Там пахло деревом, травой и ещё чем-то... я не знаю, как описать. Будто сам воздух там был другим. Тёплым. Живым.       Хотару молчала. Она смотрела на меня, и я видела, что она слушает по-настоящему. — Я помню, как мама готовила суп, — продолжила я. — У неё всегда что-то подгорало. Она отвлекалась, смотрела в окно и думала о чём-то своём. А потом ругала себя, что испортила ужин. Но мы всё равно ели. Потому что это была она. Потому что это был дом.       Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. — А потом я помню... как они ушли. Мама. Миса. Я помню крики. Помню, как было страшно. Помню, как я бежала. Но я не помню лиц. Я помню только ощущения. Как будто я смотрю на мир через мутное стекло.       Хотару протянула мне второе яблоко. Я взяла. Перевела дыхание и продолжила: — Иногда я вспоминаю детали. Как Миса дразнила меня, когда я путала печати. Говорила, что я слишком медленная, что меня не возьмут в хорошую команду. А потом, когда я начинала злиться, она смеялась. И я смеялась вместе с ней.       Я улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Я скучаю по ней. По ним всем. Я не помню их лиц, но я чувствую, что скучаю.       Хотару положила руку мне на плечо. Холодную, тонкую, но твёрдую. Я вздохнула и продолжила: — А потом я вспоминаю лабораторию. И каждый раз, когда я пытаюсь заглянуть туда, я чувствую только одно — тьму. Её было так много, что она заполняла всё вокруг. Стены. Воздух. Мои лёгкие. Орочимару держал меня в темноте нарочно. Он знал, что я боюсь. Он хотел, чтобы я боялась. И я боялась. Каждую секунду. Каждый раз, когда свет гас, я чувствовала, как страх заползает под кожу и остаётся там навсегда.       Я замолчала. В саду было тихо, только ветер шевелил листья. Я смотрела на свои руки, на яблоко, которое всё ещё держала, и чувствовала, как холод возвращается. — Иногда я помню, как он приходил. Я слышала его шаги. Они были тихими, почти бесшумными, но я всегда знала, что это он. Он говорил со мной. Рассказывал, что будет делать. Что я больше не человек. Что я просто вещь. И я верила.       Я сжала яблоко сильнее. Кислый запах смешался с сыростью вечера. — Но есть что-то, что я не могу вспомнить до конца, — сказала я тише. — Что-то, что он сделал со мной. Я знаю, что это было. Я чувствую это в теле. Там, где должна быть память, я чувствую пустоту. И я знаю, что Орочимару лишил меня чего-то важного. Чего-то, что было частью меня.       Я подняла глаза на Хотару. Она смотрела на меня, и её лицо было спокойным, но я видела — она слушает. — У меня был ребёнок, — сказала я, и слова прозвучали глухо, будто я говорила не о себе, а о ком-то другом. — В лаборатории. Орочимару забрал его у меня. Я не знаю, жив он или нет. Я не знаю, кто его отец. Я не помню даже лица того, с кем он был зачат. Я помню только эту пустоту. Эту боль, которая осталась во мне, даже когда память стёрлась.       Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я сдерживала их. Хотару молчала, и я чувствовала, как её холодная рука сжимает мою ладонь. — Я хочу узнать, что с ним стало, — сказала я. — Но я боюсь. Потому что если он мёртв, я не смогу с этим жить. А если он жив — я не знаю, как его найти. И я не знаю, кто я теперь. Мать, которая потеряла ребёнка? Или просто женщина, у которой отняли всё?       Я замолчала, чувствуя, как тишина сгущается вокруг нас. Хотару сжала мою руку крепче. — Но есть и светлые воспоминания, — сказала я, и голос мой стал мягче. — Иногда я вспоминаю, какой была моя жизнь до всего этого. До того, как мир стал серым и холодным.       Я посмотрела вверх, на небо, которое уже начинало темнеть, и улыбнулась. — Я помню, как впервые приехала в Коноху. Мне было так страшно и так любопытно одновременно. Я шла по улицам и смотрела на всё широко раскрытыми глазами. Помню запах свежей выпечки из пекарни на углу и как я стояла и смотрела на витрину, боясь зайти внутрь. А потом какая-то старушка подошла и дала мне булочку просто так. Сказала: «Ты выглядишь голодной, детка». Я тогда чуть не расплакалась.       Я повернулась к Хотару. Она слушала, и в её глазах я видела не холод, а что-то похожее на интерес. — Я помню, как впервые увидела Третьего, — продолжила я. — Он сидел в своём кабинете, курил трубку и смотрел на меня поверх очков. Я думала, он будет строгим. А он просто улыбнулся и сказал: «Ну что, Узумаки, хочешь чаю?» Я тогда не знала, как пить чай. Я просто держала чашку в руках и смотрела на пар, поднимающийся над ней. А он рассказывал мне о Конохе. О том, как она была построена. О том, что здесь каждый может найти свой дом.       Я улыбнулась, вспоминая. — Я помню, как мы с Миной впервые пошли на фестиваль. Это было летом. Мы надели юката — у меня был красный с белыми цветами, у неё — синий. Она смеялась и говорила, что я похожа на пожар. Мы ели сладкую вату, смотрели на фейерверки и танцевали под музыку. Я тогда впервые почувствовала, что у меня есть друзья. Что я не одна.       Хотару хмыкнула и откусила ещё кусок печенья. — Звучит как хорошие времена. — Да, — кивнула я. — Это были хорошие времена. Я помню, как мы с Миной дрались из-за потерянного куная. Помню, как я падала и она смеялась надо мной, а потом помогала встать. Помню, как мы сидели на крыше и смотрели на закат, и я думала, что это никогда не кончится. Что я буду жить так всегда. Что мир — это краски, звуки, запахи. Что он добрый.       Я замолчала. Где-то вдалеке каркнула ворона, и звук её голоса был резким, почти грубым в этой тишине. — Я помню Йоширо, — сказала я, и улыбка сама собой появилась на моих губах. — Хьюга Йоширо. Он был таким невыносимым. Вечно лез ко мне с дурацкими подкатами, пытался впечатлить. А потом, когда я думала, что он просто придурок, он вдруг становился серьёзным. И я понимала, что он на самом деле видит больше, чем говорит. Он всегда знал, когда мне плохо, даже когда я делала вид, что всё в порядке.       Я засмеялась тихо, чувствуя тепло. — Однажды я напилась в клубе. Сильно. Настолько, что не могла идти. А он просто взял меня на руки, как мешок с картошкой, и отнёс домой. И даже ничего не сказал на следующий день. Просто пришёл утром и спросил: «Ну что, готова снова жить?» И я была готова. Потому что он не смотрел на меня с жалостью. Он просто был рядом. — Он умеет хранить молчание, — заметила Хотару. — Редкость среди мужчин. — Да, — кивнула я. — Он умел.       Я взяла печенье и наконец откусила. Оно было рассыпчатым, слишком сладким, но почему-то именно сейчас оно казалось правильным. — А ещё я помню ночи, когда не могла уснуть, — сказала я. — Я выходила на крышу и смотрела на звёзды. Я думала о том, что там, за горизонтом, есть что-то большее. Что я смогу найти своё место в этом мире. Я тогда не знала, что моё место будет таким трудным. Но я знала, что я хочу его найти.       Я посмотрела на Хотару. На её бледное лицо, на её светлые волосы, на её голубые глаза, которые сейчас смотрели на меня с теплотой, которую она обычно скрывала. — Я хочу вернуть эти воспоминания, — сказала я тихо. — Все. Даже те, что болят. Потому что они — это я. И без них я не могу быть целой.       Хотару взяла мою руку в свою. Холодную, тонкую, но твёрдую. — Ты уже целая, Лин, — сказала она. — Ты просто ещё не знаешь об этом.       И в этот момент я поняла, что она права. Что я собираю себя по кусочкам — осколок за осколком. И что однажды я смогу посмотреть на этот собранный пазл и увидеть себя. Настоящую. Без страха. Без боли. Просто Лин. — Спасибо, — сказала я тихо. — За что? — она приподняла бровь. — За то, что не пытаешься меня утешить. За то, что просто говоришь правду. И за печенье, конечно.       Она усмехнулась — той своей редкой, почти незаметной усмешкой. — Не благодари. Я всё равно не отдам тебе последнее яблоко. Оно моё.       Я засмеялась. Посмотрела на её бледное лицо, на её глаза, которые больше не плакали, но всё ещё хранили ту самую пустоту, которую я так хорошо знала. Я думала о Шисуи. О том имени, которое не давало мне покоя. О том, как оно пульсировало внутри меня, когда я слышала его.       Я не знала, почему я хочу спросить о нём именно сейчас. Может быть, потому что после рассказа мне захотелось найти что-то, что не было связано с болью. Что-то, что могло бы быть светлым. Или, может быть, я просто хотела понять, почему это имя так сильно резонировало во мне. — А ты знаешь что-то про... Шисуи? — спросила я, глядя на неё.       Хотару кивнула, но не сразу. Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела что-то, чего не замечала раньше. Тень воспоминаний. Нежность, которую она прятала за своей холодностью. — Я узнала его, когда мне было шестнадцать, — сказала она, и в её голосе появилась та самая ровная, почти безразличная интонация, за которой чувствовалось что-то тёплое, спрятанное глубоко внутри. — Он был капитаном моего отряда. Ему тогда тоже было шестнадцать, представляешь? Капитан в шестнадцать лет. Но он не давал сомневаться в своих силах и компетенции.       Она замолчала, глядя куда-то в темноту, будто видела там что-то, что было скрыто от меня. Я ждала, чувствуя, как внутри меня разливается странное тепло. — Тогда, в отряде, многие девчонки были в него влюблены, — продолжила она, и в её голосе мелькнула едва заметная усмешка. — Даже те, кто никогда не признался бы в этом. Он был молодым, талантливым, красивым... все эти истории о гениальных Учиха, знаешь. Но он никогда не обращал внимания на чужие взгляды. Просто делал своё дело и уходил.       Она усмехнулась, качая головой, и в её голосе появилась та теплота, которую она обычно прятала. — Я помню, как однажды одна из наших, очень смелая, пригласила его на свидание. Прямо в столовой, при всех. А он посмотрел на неё с таким искренним недоумением и сказал: «Простите, но я не могу. У меня тренировка». Тренировка, представляешь? У него была тренировка. В восемь вечера. Я тогда чуть не подавилась рисом от смеха.       Я невольно улыбнулась. Я не знала, почему эта история так сильно отозвалась во мне, но она была будто такой... такой в его духе. Каким-то неправильным, но очень искренним. — А в другой раз, — продолжила Хотару, — его пригласили на фестиваль. Девушка готовилась, наверное, неделю. А он ответил: «Извините, но я обещал помочь одной бабушке починить забор». И это было так глупо и так по-дурацки, что все поняли — он просто не хотел никого обидеть. Он не умел отказывать жёстко. Наверное, он не хотел причинять боль. Или просто не знал, как объяснить, что его сердце уже не принадлежит ему.       Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела ту самую искру, которую так любила. — Учихи — однолюбы, — сказала она, и в её голосе появилась едва заметная теплота. — Это у них в крови. Если они уже выбрали кого-то — остальные для них перестают существовать. Он никогда не говорил, кто она. Но было понятно, что она есть. Где-то там, за пределами его службы, его миссий, его жизни. Он жил с этим. И, кажется, до сих пор живёт.       Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Её слова отзывались во мне странным теплом. Я не знала, почему они так сильно задевают меня. Но я чувствовала, что это имя — Шисуи — пульсирует внутри меня, как боль, которая не знает, как утихнуть. И в этом пульсе я слышала что-то, что хотела забыть. Или вспомнить. — Он был наименее раздражающим из всех Учих, — сказала она, и её голос стал почти мягким. — Я не доверяю ему. Как и всем мужчинам. Но он хотя бы не лезет с разговорами. Просто делает своё дело и уходит. Я уважаю это.       Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула та искра, которую я так любила. — Знаешь, — сказала она, — вот бы все парни были такими. Не лезли бы с разговорами, не пытались бы впечатлить. Просто делали бы своё дело и уходили.       Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Всё, что она говорила о Шисуи, отзывалось во мне странным теплом. Но я не могла вспомнить его лица. Только имя. Только пустоту. Как будто кто-то вырезал кусок из моей памяти, оставив только боль, которая не знала, откуда пришла.       Кто ты? Почему я не могу тебя вспомнить?       Я пыталась представить его. Тёмные волосы. Высокий. Может быть, серьёзный. Но образ расплывался, исчезал, оставляя только пустоту, похожую на ту, что я чувствовала, когда пыталась заглянуть в лабораторию. Я знала, что это имя важно. Я знала, что оно пульсировало внутри меня, когда я слышала его. Но я не могла связать его с лицом, с голосом, с прикосновением.       Всё же, одна вещь тревожила меня. — Почему ты... не доверяешь мужчинам? — спросила я тихо, хотя уже знала, что вопрос может быть слишком личным.       Хотару долго молчала. Она смотрела на печенье в своих руках, на свои пальцы, которые сжимали его так сильно, что оно начало крошиться. Её лицо было спокойным, почти каменным, но я видела, как дрожит её нижняя губа. Ветер стих, и сад замер, будто готовясь слушать. — Одна из моих последних миссий, — начала она, и голос её стал тихим, почти беззвучным. — Мы должны были захватить группу нукенинов. Информация была точной. Мы знали, где они будут. Мы подготовились. Я была уверена, что всё пройдёт гладко.       Она замолчала. Её глаза смотрели куда-то в пустоту, и я знала — она не видит сад. Она видит другое место. Тень упала на её лицо, делая её бледную кожу почти прозрачной. — Моё сознание поймали. В специальной кукле. Это была не просто техника — это была ловушка. Кто-то знал, что я использую свои способности. Кто-то подготовил эту ловушку специально для меня. Я не знаю, как они узнали. Но они знали. Моё тело было беспомощным, а я не могла ничего сделать. Я могла только наблюдать.       Её голос дрогнул. Я видела, как её пальцы сжимаются в кулак, но она продолжала говорить. Ветка клёна качнулась над нами, словно пытаясь укрыть её от воспоминаний. — Они вывели меня первой из игры. Будто знали, что я буду самой опасной. Будто специально ждали, когда я применю свою технику, чтобы поймать меня. Моя команда пыталась меня защитить, но они не могли. Они не знали, что меня уже нет в моём теле. Они думали, что я просто замерла. Они пытались меня вытащить, но враги были слишком сильны. И я должна была смотреть, как они умирают. Я видела всё. Их лица, когда они падали. Их крики. Я слышала всё. Каждый звук. Каждый хрип. Каждый выдох.       Я замерла. Холод пробежал по моей спине, и я почувствовала, как внутри меня отзывается эхо этой боли. Я знала, что будет дальше, но не могла остановить её. Она должна была сказать это. Она должна была выпустить это наружу. — А потом, — продолжила она, и голос её стал ещё тише, почти шёпотом, — они поняли, что я всё ещё здесь. Что я вижу. Что я чувствую. И они заставили меня наблюдать ещё кое-что.       Она замолчала, и я видела, как слёзы текут по её щекам. Она не вытирала их. — Моё тело было там, беспомощное. Они использовали меня. Не как человека. Как куклу... для своих утех. Как вещь. Каждое прикосновение было оскорблением. Каждый момент я хотела умереть. Но я не могла. Я была заперта внутри. Я должна была чувствовать всё, но не могла сопротивляться. Я была просто наблюдателем в своём собственном теле.       Я не могла дышать. Я чувствовала её боль, как свою. Холод, который она описывала, был таким же, как мой. Темнота. Беспомощность. Унижение. Где-то вдалеке каркнула ворона, и этот резкий звук напомнил мне, что мир всё ещё существует. — И когда они закончили, они оставили меня там, — сказала она. — В грязи. В боли. Одна. Моя команда была мертва. А я была жива. И я ненавидела себя за то, что выжила. Я ненавидела их за то, что они сделали. Я ненавидела всех мужчин, которые смотрели на меня после этого. Даже тех, кто просто проходил мимо. Потому что каждый раз я видела в их глазах то же самое. Желание. Власть. Уничтожение.       Хотару помолчала, и в её молчании я услышала что-то новое. Не просто боль — горечь. Горечь человека, который знает, что его считают опасным, хотя он просто пытается выжить. — Знаешь, почему я здесь? — спросила она, и голос её стал сухим, почти безжизненным. — Не потому что я сошла с ума. А потому что я стала неудобной. Я перестала выполнять приказы. Я отказывалась работать в смешанных отрядах. Я не могла находиться в одном помещении с мужчинами, не чувствуя, как меня начинает трясти. А когда меня заставляли, я срывалась. Кричала. Бросалась на них. Не потому что хотела им навредить — просто потому что видела перед собой не союзников, а тех, кто уже однажды сделал это со мной.       Она сжала руки в кулаки. — Меня проверяли. Психологи, ирьенины, офицеры. Говорили, что я опасна для себя и окружающих. Что моя паранойя мешает работе. Что я больше не могу быть частью АНБУ. Но на самом деле... они просто испугались. Испугались, что я могу рассказать. Что я могу сказать правду о том, как погибла моя команда. О том, как я выжила. И что я могу не промолчать.       Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня разливается холод. Я знала это чувство. Знание, что ты стала неудобной. Что твоя правда — это угроза для системы. Что тебя лучше спрятать, чем слушать. — Поэтому я здесь, — сказала она. — Не потому что я безумна. А потому что я вижу слишком ясно. И это пугает их больше, чем любое безумие.       Она замолчала, и я поняла, что она не ждёт ответа. Она просто хотела, чтобы кто-то знал. Кто-то, кто тоже видел слишком много.       Я почувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Я не пыталась их скрывать.       Я сжала её руку в своей.       Хотару посмотрела на меня. И в её глазах я увидела не холод. Не отстранённость. Понимание. Она знала. Она чувствовала то же самое. Тени в наших глазах встретились, и я поняла — мы обе носим одну и ту же тьму.       Я протянула руку и обняла её. Сначала она напряглась, будто не знала, что делать с этим теплом. Но потом её руки поднялись и обняли меня в ответ. Крепко. Почти отчаянно. Мы обе плакали, чувствуя, как боль выходит наружу, освобождая место для чего-то другого. Для чего-то, что мы не могли назвать, но что было там — в тишине, в тепле, в этом объятии, которое говорило: ты не одна.       Мы сидели так долго, пока слёзы не высохли. В саду становилось темно, ветер стих, и только звёзды начинали проступать на небе, зажигая свои холодные огни. Я чувствовала, как дыхание Хотару становится ровнее, как её плечи перестают дрожать. Мои мысли медленно возвращались к тому, с чего всё началось. К тому имени, которое не давало мне покоя.       Я почувствовала, как внутри меня поднимается что-то новое. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, что я не чувствовала уже давно. Желание. Желание двигаться. Желание выбраться из этой клетки, которая была построена не из стен, а из чужих страхов. Я повернулась к ней. В моих глазах не было слёз, не было жалости. Только решимость. — Давай сбежим, — сказала я.       Хотару подняла на меня глаза. В них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё. С недоверием. С надеждой. — Ты с ума сошла? — сказала она, и в её голосе была не злость, а скорее удивление. — Ты знаешь, кто нас охраняет? Учиха. Элитные шиноби клана Учиха. Они не спят. Они не моргают. Они не пропускают ни одного звука, ни одного движения. Если мы попытаемся сбежать, они поймают нас до того, как мы доберёмся до забора.       Она покачала головой, и в её глазах мелькнула горечь. — Это безумие, Лин. Мы не сможем.       Я смотрела на неё. Я знала, что она права. Но я знала и то, что не могу остаться. — Я не могу больше сидеть здесь. Я не могу ждать, пока моя память вернётся сама собой. Я не могу ждать, пока кто-то решит, что я достаточно здорова, чтобы выйти. Они не отпустят нас. Никогда. Они будут держать нас здесь, пока мы не станем удобными. Или пока не умрём.       Хотару молчала. Я видела, как её лицо меняется, как в нём борются страх и желание. Она хотела сказать «нет». Она хотела сказать, что это опасно. Но она не могла. Потому что в глубине души она хотела того же. — Я не говорю, что это будет легко, — продолжила я. — Я не говорю, что мы не рискуем. Но я знаю, что не могу остаться. Я должна найти Шисуи. Я должна узнать, кто он для меня. Я должна узнать правду о том, что со мной сделали. И я не хочу делать это одна.       Я взяла её за руку. Её пальцы были холодными, но я чувствовала, как они дрожат. — Мы можем сделать это, — сказала я. — Мы подготовимся. Мы подождём подходящего момента. Мы не будем делать глупостей. Просто... будем вместе. И если нас поймают — нас поймают вместе. Но если мы не попытаемся, мы никогда не узнаем, что могло быть.       Хотару смотрела на меня долго. Её глаза были влажными, но в них больше не было страха. Только решимость. Такая же, как у меня. — Ты сумасшедшая, Узумаки, — сказала она, и в голосе её появилась та самая усмешка, которую я так любила. — Но я согласна. Потому что, чёрт возьми, я тоже хочу отсюда выбраться.       Я засмеялась. И в этом смехе я почувствовала, как что-то внутри меня меняется. Как холод отступает, уступая место чему-то тёплому. Чему-то, что было похоже на надежду. Мы сидели на скамье, держась за руки, и смотрели в ночное небо, где зажигались звёзды. Мы не знали, что нас ждёт. Но мы знали, что мы будем вместе. И этого было достаточно.

***

Ночь опустилась на лечебницу, как тяжёлое, влажное одеяло. Дождь начался ровно в восемь — как мы и рассчитывали. Капли барабанили по крыше, заглушая звуки, смывая следы. Мы стояли в коридоре восточного крыла, прижавшись спиной к стене, и слушали тишину. Сердце колотилось так громко, что казалось — его слышно за три квартала. — Пора, — шепнула я, и голос дрогнул.       Хотару кивнула. Её глаза блестели в темноте — не страхом, а решимостью. Мы двинулись по коридору, ступая бесшумно, как кошки. Каждый шаг был выверен, каждое движение — просчитано. Мы знали этот коридор как свои пять пальцев. Знали, где скрипит половица, где падает тень, где можно спрятаться на секунду, если кто-то появится.       Окно в туалете было приоткрыто. Я толкнула его — оно поддалось с лёгким скрипом, заглушённым шумом дождя. Холодный воздух ударил в лицо, смешанный с запахом мокрой земли и свободы. Я перелезла первой, приземлившись в мокрую траву. Хотару последовала за мной, бесшумно, как тень.       Сад был пуст. Дождь хлестал по листьям, создавая стену шума, за которой ничего не было слышно. Мы побежали. Спотыкаясь о корни, цепляясь за мокрую траву, мы бежали к забору. Чёрный, высокий, с колючей проволокой наверху. Но мы знали — там, с левой стороны, есть место, где сетка ослабла.       Мы почти у цели. Я вцепилась в сетку, чувствуя, как она режет ладони, как холодный металл впивается в кожу. Дыхание сбивалось, воздух обжигал лёгкие, но я продолжала лезть. Хотару была рядом, мы лезли одновременно, не оглядываясь назад. Я перекинула ногу через верх, чувствуя, как проволока царапает кожу, и спрыгнула на другую сторону. Хотару приземлилась рядом.       Мы сделали это. Мы были свободны.       Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как улыбка расплывается на лице, смешиваясь с каплями дождя. Мы стояли под дождём, мокрые, грязные, с порезанными руками, но мы были свободны. Хотару повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула та же искра, что и в моих — надежда. Мы обнялись, чувствуя, как смех и слёзы смешиваются в одно целое. — Мы сделали это, — прошептала я. — Сделали, — ответила она.       Мы развернулись, готовясь бежать дальше, в темноту ночи, в неизвестность, где нас ждала свобода. И в этот момент — сирена. Она взвыла внезапно, оглушительно, разрывая ночь на части. Пронзительный, режущий слух вой заполнил всё пространство, отражаясь от стен, от деревьев, от самой тьмы. Я замерла, чувствуя, как холод пробегает по спине, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться в бешеном ритме, готовое вырваться из груди. Вспышки света. Мощные прожекторы включились одновременно, разрезая темноту ослепительными лучами. Они скользили по саду, по забору, по нам — выхватывая из тьмы наши фигуры, делая нас видимыми, беззащитными, пойманными. — Бежим! — крикнула Хотару, и я почувствовала, как её рука сжимает мою.       Мы побежали. В сторону леса. В сторону свободы. Ноги скользили по мокрой траве, ветки хлестали по лицу, но мы не останавливались. Лай собак становился громче. Сирена выла, разрывая ночь. Шаги за спиной приближались. Мы бежали долго, спотыкаясь, падая, вставая и снова бежа. Лёгкие горели огнём, каждый вдох отдавался болью в груди, в горле пересохло, но мы продолжали бежать. Мы не могли остановиться.       А потом лес кончился. Мы выбежали на край обрыва. Я остановилась так резко, что чуть не упала. И в тот момент — всё затихло. Сирена смолкла. Собаки замолчали. Шаги за спиной пропали. Только дождь, только ветер, только глухой шум реки внизу. Я стояла на краю, чувствуя, как холодный ветер касается моего лица, как капли дождя стекают по щекам. И в этой тишине я вдруг почувствовала... надежду. Свободу. Как будто всё позади. Как будто мы действительно смогли.       Я повернулась к Хотару. Она смотрела на меня, и в её глазах — впервые за всё это время — я увидела не страх, а спокойствие. Она улыбнулась. Слабо, почти незаметно, но улыбнулась. Я тоже улыбнулась. Мы стояли на краю, и казалось, что это конец побега. Что это — спасение. Что кто-то свыше дал нам этот шанс. Я закрыла глаза на мгновение, позволяя дождю смыть с меня этот страх, эту боль, этот бесконечный бег. Я чувствовала, как внутри меня разливается странное спокойствие. Как будто всё правильно. Как будто мы нашли выход.       А потом — я услышала его. Рёв. Он вырвался из темноты, из глубины леса, из самой тьмы, которая, казалось, уже отступила. Низкий, глухой, звериный. Он нарастал, становился громче, ближе, заполняя собой всё пространство. Я открыла глаза и посмотрела в сторону леса. Там, в темноте, я увидела их. Собаки. Их глаза светились жёлтым огнём, их тени двигались быстро, неумолимо. Они не ушли. Они ждали. Они знали, что мы никуда не денемся. Цель захвачена.       Я сделала шаг назад, чувствуя, как край обрыва осыпается под ногами. Хотару схватила меня за руку, её пальцы впились в мою кожу, холодные, дрожащие. Мы стояли на краю, и я смотрела в темноту, из которой доносился этот рёв, этот лай, этот звук, который был громче любой сирены, страшнее любых криков. Надежда, которая только что казалась такой реальной, начала таять, как утренний туман под солнцем.       А потом мы увидели их. Красные глаза. Дюжина пар алых глаз, светящихся в ночи, как угли, как кровь, как проклятие. Они вышли из темноты бесшумно, как тени, как призраки, как сама смерть. Их маски скрывали лица, но не глаза. Они смотрели на нас — холодно, безразлично, безжалостно. Они не торопились. Они знали, что мы никуда не денемся.       Я смотрела в эти красные глаза, чувствуя, как страх заполняет каждую клетку моего тела. Я знала, что это конец. Я знала, что нас поймают. Я знала, что вернут обратно. Но я не хотела возвращаться. Я не хотела снова оказаться в той клетке, в той темноте, в той пустоте, из которой я так долго выбиралась. Я не хотела снова стать пациентом, объектом, вещью, номером. Я не хотела снова терять себя. Лучше умереть. Лучше разбиться о камни внизу, чем снова стать той, кем меня сделали.       Я сделала шаг назад. Ещё один. Край обрыва осыпался под ногами, и я почувствовала, как земля уходит из-под меня. Я смотрела в тёмную воду внизу, и в моей голове была только одна мысль: прыгнуть. Просто прыгнуть. Позволить реке забрать меня, позволить темноте унести меня туда, где больше нет боли, где больше нет страха, где больше нет темноты. Я была готова. Куда угодно. Только не здесь. Только не в забвении. Только не с ними.       Хотару смотрела на меня. В её глазах я увидела понимание. Она знала. Она чувствовала то же самое. Она не пыталась меня остановить. Она просто стояла рядом и смотрела на меня, готовая сделать то же самое. Мы обе были готовы прыгнуть. Мы обе знали, что это лучше, чем возвращаться.       Но я не успела. Я услышала тихий свист. Что-то маленькое и острое вонзилось в мою шею. Холод. А затем — тепло, разливающееся по телу. Я попыталась сделать шаг, но ноги подкосились. Я упала на колени, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Хотару была рядом, её руки сжимали мои плечи, но потом она тоже упала. Её глаза расширились, но в них не было страха — только пустота.       Тьма накрыла меня, как одеяло, как та самая темнота, которую я так боялась. Дождь всё ещё шёл, смывая мои слёзы, смывая следы, смывая надежду. Я смотрела в красные глаза, которые медленно гасли, погружаясь в ту же тьму, что и я. И в этом последнем мгновении я поняла, что они не просто охрана. Они — приговор. Безысходность. Судьба, которую нельзя обмануть.       Последнее, что я услышала, был голос — спокойный, безразличный, принадлежащий кому-то, кто стоял за нашей спиной: — Отнесите их обратно.       Тишина. Темнота. И ничего больше.