Часть 7. Тени сгущаются

Наступление такого долгожданного лета обычно приносит с собой воодушевление и радость, но в стенах тюрьмы все сильнее ощущалась нарастающая тревога. Белла знала — в это время Петтигрю уже должен рыскать в поисках Волдеморта или уже нашёл его, а теперь выполняет приказы, пресмыкаясь и дрожа от ужаса. Пока метка вела себя прилично, но странное тягучее предвкушение беды висело в воздухе, затрудняя дыхание. Она нервничала, мерила шагами камеру, уже запомнив наизусть — шесть шагов в ширину, пятнадцать в длину. По диагонали измерить достоверно не получалось — мешал привинченный к полу стол, его или перепрыгивать, или проползать под ним, но Белла для этого ещё недостаточно отчаялась. Вместо того вспомнила школьный курс геометрии, выстраивая знакомую формулу. Шесть шагов — примерно три метра. Пятнадцать — где-то семь с половиной. Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Какой там квадрат у семи с половиной? Проще округлить до восьми… Из мыслей её выдернул неожиданный вопрос Долохова: — Голубка, а лучшие пряники где? — В Туле, Тони. Ты что, кроссворд разгадываешь? — Нет, всё пытаюсь понять, чьё сознание на тебя нацепили. Это же точно кто-то русский… Но кто бы позволил… — Будто у вас в Британии обходительно относятся к выходцам из Восточной Европы. Если вы правы в своих предположениях — поймали какого-то бедолагу, забрали, что хотели… — Тема была шаткой, но если она промолчит — покажется ещё подозрительнее, будто собственное изменённое состояние нисколько её не тревожит. — Допустим. Продолжи перечень: Зиновьев, Каменев… — Троцкий. Учти, историю я помню плохо. — Курс магического рубля к галлеону? — Рупь писят за штуку. Серьезно, откуда мне это знать? — О как! — Долохов обрадовался. — А кто директор Колдовстворца? — Хунта Кристобаль Хозевич. Не морочь голову. — Ещё интереснее! — Долохов уже воодушевленно хихикал, едва не потирая руки. Это заинтересовало даже Руквуда, который внимательно прислушивался к разговору, ведущемуся на неподражаемой смеси русского и английского языков. Пусть после занятий с Лестрейнджем навыки Беллы значительно возросли, сойти за коренную британку ей так и не удавалось, однако за год с лишним общения этот словарный лингвистический салат научились прекрасно понимать остальные. — Что такого интересного ты понял? — О, Август, это прекрасно и полностью подтверждает твою теорию. Наверняка без твоих бывших коллег не обошлось. Они поймали русского, сняли слепок сознания и перенесли на Беллу. И им за это ничего не было, потому что человек тот был маглом! Как иначе она может знать про пряники и имена магловских революционеров, но понятия не иметь про Хозяина Медной горы? — Антонин. Ты несёшь бред, — холодно сообщил Родольфус. — У неё осталось достаточно памяти, хотя, согласно вашей версии, сознание должно быть чистым, как лист. — Легилименция? — озадаченно предположил Долохов. — Часть стереть Обливиэйтом, на освободившиеся участки загрузить сознание, воспоминания и целую подборку замечательных песен. За что им спасибо, конечно. — Можно я сейчас выйду и поколочу тебя по тупой дубовой башке? — вежливо поинтересовался Руквуд. — Для таких манипуляций не хватит мастерства Повелителя и Дамблдора, даже если они будут работать в четыре руки. Обливиэйт так не работает! И воспоминания тебе не марки, чтобы захотел — сорвал, лизнул, на новое место приклеил! — Но смотри — это многое объясняет! Почему она знает песни Утесова, но не помнит Селестину Уорлок. — Селестину и прежняя Белла не слушала, считала её песни изрядной безвкусицей, — заметил Рабастан. — Зато «Как много девушек хороших» она пела каждое Рождество вперемешку с гимнами? Кстати, во что ты веришь, голубка? — В эволюцию и Пресвятую Троицу. Послушай, я правда не в курсе, что там со мной сотворили, но очнулась такой. Не знаю, плохо это или хорошо. — Какой любопытный выбор религии, — фыркнул Руквуд. — Китайцам ничего не мешает молиться бюсту Маркса, а потом идти сдавать материализм, — утомлённо отозвалась она. Более странной, чем она есть, уже не стать. А притворяться менее странной не имеет смысла. Эти умники сами придумают теорию, сами её подтвердят или опровергнут, а после изобретут новую. — Так это Белла или не Белла? — недоумённо поинтересовался Мальсибер. — Белла, — уверенно сообщил Долохов. — Но теперь она ещё и немного коммунист, китайский партизан товарищ Ся. — Антонин. Я очень советую тебе замолчать, — от голоса Родольфуса даже Белле стало холодно. — Ладно, замолкаю. В любом случае могло быть хуже. Вместо песен ей в память могли загрузить кулинарную книгу… — Долохов! — Дайте я его за шею подержу! — простонал Руквуд. — Борщ я тоже варить умею, вот и живи с этим, — мрачно сообщила Белла, слегка отомстив своему чрезмерно языкастому соседу. Тони скучал по домашней пище, и теперь всегда будет знать, что напротив сидит человек, умеющий готовить русское блюдо, но борща он не увидит. Горестный возглас подтвердил, что укол достиг цели. И бить никого не пришлось. * * * После нападения на болельщиков во время Чемпионата по квиддичу в Азкабан явился Скримджер. Он сам спустился на нижний этаж, гневно кривясь, и первым делом направился к Лестрейнджу. — Отвечайте, что вы знаете о теракте? — без приветствия напористо осведомился он. — Ничего, — отозвался Родольфус. — По понятным причинам нас там не было. — Если надеетесь, что этот переполох сыграет вам на руку, что ваши дружки под шумок вас отсюда вытащат — забудьте! Я удвою охрану! Вы не сможете даже вздохнуть без разрешения! — Руфус, вы явно не та фигура, у которой я буду просить разрешения на дыхание. Скримджер ушел, полыхая от раздражения, и осталось впечатление, будто это Родольфус окончил аудиенцию, а не глава аврората понял бесперспективность своего допроса. Белла во время разговора сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела, как пылинки танцуют в лучах солнца где-то под потолком. Значит, Барти-младший скоро встретится с их общим «начальством», будет преподавать детишкам Защиту, изображать из себя параноидального отставного мракоборца. Она подумала, что каждый из её соседей успешно мог бы выдать себя за Грюма. Во всяком случае, кошмары, повышенную тревожность и дёргающийся глаз даже имитировать не придётся. В голове чётко представился Долохов, который с воплем «Постоянная бдительность!» запускает взрывное заклятие в стену, уходя перекатом с линии атаки, и она не заметила в этой картине противоречий. Зато Скримджер выполнил своё обещание усилить охрану — теперь Перкинса и Безымянного при каждом визите сопровождал напарник, который оставался у лестницы, готовый в любой момент поднять тревогу, если заключённые вздумают устроить беспорядки. Но хуже от того стало одному Перкинсу, который не мог больше торчать по полчаса в месте, свободном от дементоров. Он успевал только поделиться некоторым количеством новостей — так, чтобы сопровождающий не слышал его болтовни, а после, недовольный, отправлялся обратно. Хоть и не забывал перед уходом пересчитывать количество возвращённых ложек. Он же и принес на хвосте известие о Турнире, который будет проводиться в Хогвартсе, вызвав своим известием предсказуемый всплеск пересудов. — Турнир Трёх волшебников. Кому пришло в голову, что это безопасно? — шумно возмутился Мальсибер. — Это и не должно быть безопасно, — отозвался Руквуд. — Испокон веков Турниры проводили, чтобы на них кто-нибудь кроваво и причудливо умирал. Толпа не меняется, и сейчас остаётся той же, что и две тысячи лет назад. Нужда в хлебе и зрелищах никуда не исчезла. Просто хлеб достать проще. Завязалась оживлённая дискуссия о том, что может ждать чемпионов. Фантазия у магов оказалась богатой и довольно жестокой, поэтому и версии звучали соответствующие. Гонки без правил на гиппогрифах. Зеркальный лабиринт со смертельными ловушками и ямами, утыканными острыми лезвиями. Мантикоры. Огненные элементали. Руквуд предположил, что их могут связать и бросить в воду, чтобы участники попытались спастись, используя только невербальные заклинания. Рабастан настаивал, что от чемпионов требуется проявить бойцовские качества, и для каждого подготовят в противники по троллю, оставив в качестве оружия поющую чайную ложечку, летающий носовой платок и черепаху, меняющую цвет. — Если они не смогут защитить себя этими предметами, какие же они волшебники! — непосредственно возмущался Басти. Конечно, он бы придумал, как забить тролля мигающей черепахой, но это же семнадцатилетние подростки. Белла лишь утомлённо потёрла лоб. Идеи были одна другой ужаснее, хотя, как она знала, её соседи недалеко ушли от истины. Будет и чудовище, и вода, и страшные монстры, которых в обычных условиях показывают на картинке с предупреждением: «Не трогать руками и бежать, как только увидите!». Однако никто даже не заикнулся о том, «как директор допустил проведение подобного варварства?» Для них это варварством не было. Скорее одобрялось. В своем стремлении устраивать испытания и ковать сильных сторонников Дамблдор оставался последовательным. Правильное традиционное воспитание, мать его! Белла зажмурилась. Им осталось от силы полтора года до того момента, как Волдеморт станет достаточно силён и решит вернуть под крыло своих приближённых, застрявших в Азкабане. И тогда ей поможет только чудо. Хотя, говоря откровенно, в этом волшебном мире она постепенно разучилась верить в чудеса. * * * Пробуждение метки вызвало у неё очередной приступ тихой паники. Белла знала, что это произойдет, но продолжала надеяться на какие-нибудь перемены в каноне. Ведь для этого было столько возможностей, хватило бы сущей мелочи: чтобы Снейп-тупица не зевал и проследил, как Ремус-идиот пьёт зелье у него на глазах. Чтобы Питер-подлец не сумел вывернуться. Чтобы Сириус-придурок доказал свою невиновность, а мелкий мерзавец-Барти Крауч остался сидеть дома! Но всё тщетно — метка заметно темнеет на предплечье, слегка побаливает, будто напоминает: тик-так, голубушка, время истекает, очень скоро твой Ночной Кошмар придёт за тобой. Она понимала, что подобная трусость недостойна разумного человека, но на инстинктивном, первобытном уровне мечтала, чтобы Волдеморт сгинул без возрождения или Дамблдор сам зашиб Тома, а её оставили в покое. Белла отчаянно прижалась к холодной каменной стене, будто кладка Азкабана способна была вобрать её в себя, оберегая, как нерушимый кокон. Странным образом тюрьма — единственное знакомое место в этом мире, уголок, который она по праву звала «своим», — стала для неё оплотом безопасности. В камере она чувствовала себя достаточно уверенно, толстые стены служили гарантией неприкосновенности, особенно в этом шатком положении. У Беллы не было значительных магических сил, навыков, умений — только голос. Даже особой смышлёности не было! Иначе за прошедшие годы она уже могла придумать что-то дельное, кого-то предупредить, смогла бы спасти хоть кого-то. Или изобрести гениальный план, как выскользнуть из этой удушающей западни. Но приходилось признавать очевидное: никто пожирательницу смерти слушать не будет. Как и отпускать. Самое бо́льшее, что могло предоставить Белле Лестрейндж магическое сообщество, — милосердную смерть, чтобы долго не мучилась. Теперь она страдала даже не от неуютной обстановки, а от стыда за своё малодушие. У других имелись идеи, которым они служили; великие цели, к которым шли путями разной степени благородства. А она тряслась над своей жизнью, сжималась и трепетала от вечной тревоги, не зная, что поделать с этим всепоглощающим страхом. Опасность никуда не делась, таилась за стенами, поджидала любого неверного шага. Белла напоминала себе мышь в окружении десятка котов. Пока она ведёт себя прилично, остаётся полезна — её не трогают. Но стоит начать барахтаться, привлекать к себе внимание, суетиться — и дело закончится одним ударом когтистой лапы. Пусть сейчас они шутят с Долоховым, поют с Рабастаном, непринуждённо разговаривают с Руквудом, Родольфус учит её, проявляя завидное терпение. Но там, за решеткой, они снова превратятся в угрозу. Значит, ей остаётся молчать, надеясь на счастливый случай — один маленький шанс, который позволит исправить… хоть что-нибудь. А после скрыться подальше, не надеясь на чужое милосердие. Далеко в поместье Риддлов гомункул-Волдеморт накапливает власть в своих крохотных сморщенных ручонках, а в Хогвартсе доживает последний год красивый парень, единственная отрада своих пожилых родителей. — Он пробуждается, — донёсся до нее тихий голос Антонина. — Да. И нам нужно быть готовыми, — откликнулся Родольфус. Где-то вдалеке вскрикнул и истерично захохотал бедняга Розье. * * * Вторая зима переносилась не легче первой, но теперь Беллу больше тревожила метка, чем пронизывающий холод. Она изучала её каждое утро, пытаясь понять, стала ли та на оттенок темнее, чем накануне. Тыкала пальцем в переплетение линий, с гадливостью признавая, что у Волдеморта отвратительный художественный вкус. Наградить своих приближенных этакими «партаками» — мог бы придумать что-то более изящное. Мысли о будущем тревожили, подспудно наполняли гневом и воинственностью, которые тлели под пеплом боязни. Тёмный Лорд угрожал жизни, манипулировал судьбами, а в душе её копилось раздражение и недовольство. Какое право он имеет творить такое? С чего Том Марволо Риддл считает себя лучше других? Потому что ему так сказали? Потому что больше других книжек прочитал? Потому что смог забраться так высоко, пользуясь деньгами Малфоев, знаниями Блэков, силой Лестрейнджей, попустительством Дамблдора и всей магической Британии? Это была ещё не ненависть, но глубокое презрение к человеку, который с чего-то посчитал себя более ценным, чем другие. Белла моргнула, вздохнула, с опаской прислушиваясь к ощущениям в груди. Ей нельзя злиться — вдруг это отразится на её внутреннем источнике света. Волдеморт не стоит того, чтобы из-за него оказаться беззащитной перед дементорами. Все они пока живы, и, при счастливом стечении обстоятельств, так и будет. Пусть кроме Беллы в это уже никто не верит. Им бы только везения, хоть немножко… — Что остаётся у нас в этом мире — солнце, дорога и ветер. Где-то с небес на нас смотрит богиня, танцует, звенит бубенцами. Нет и не будет правдивей пути, чем тот, что мы выбрали сами. Так мчись же, как ветер, пока солнце светит, мимо мыслей пустых, мыслей пустых, Пусть шансов немного, но есть ещё повод остаться в живых, остаться в живых (16)… Покрепче сжимая кулаки и обнимая жаровню, она напоминала себе, что им ещё осталось за что бороться и опускать руки не стоит. За стенами Азкабана продолжал стонать ветер, волны с грохотом разбивались о скалы, но пока никто не умер, и это сохраняло в сердце крохи надежды. _______________ (16) - "Не режь мою нить", исп. Автор Застенчив