Глава 8 — Нет

Каждое утро начиналось с холодного пола. Она спустила ноги с кровати, зашипела сквозь зубы и пошарила ступнёй в поисках носков, которые куда-то делись ещё вчера. Заклинание обогрева на весь дом отец не ставил, то ли из экономии, то ли из безразличия. Она давно перестала разбираться, где у него кончается одно и начинается другое. На кухонном столе её ждали монеты, ровная стопка рядом с солонкой. Записки не было. Он позавтракал рано, как всегда, до того как она проснулась, и создавалось впечатление будто он боялся столкнуться с ней в коридоре. Может, и правда боялся. Она пересчитала монеты скорее по привычке, чем из жадности, убрала часть в карман и распахнула окно. Морозный воздух тут же ударил в лицо, и это было хорошо. Она вытащила сигарету, щёлкнула маггловской зажигалкой и затянулась потом выдохнула и начала смотреть, как дым мешался с паром от дыхания и уплывал в небо, не дождливое и не снежное, а просто серое, как будто кто-то забыл его разукрасить. За спиной тихо булькал котёл. Варился там не завтрак, а настойка концентрации: стояла на медленном огне третий день, рядом лежало все остальное необходимое: связка сушёного асфоделя, три пузырька с мутным и нож для корней, узкий и острый, её любимый. Не выпуская сигареты, она помешала зелье левой рукой, не глядя, три оборота против часовой, и потянулась за пузырьком с жаброслями. Капнула раз. Потом ещё раз, чуть больше, потому что на глаз казалось мало. Котёл вдруг кашлянул. Руку она отдёрнуть успела, а вот отскочить не успела. Котёл подпрыгнул на плите и опрокинулся, горячим плеснуло прямо на руку, на стену, забрызгало потолок. Густая янтарная жижа растеклась по столу, заливая монеты, и закапала на пол. Осколок, отколовшийся от края, чиркнул по пальцу, тонко и точно, как скальпелем. Она стояла посреди кухни с погасшей, каким-то чудом не выпавшей сигаретой в зубах, смотрела, как из пореза на пальца выступает кровь. Отец был дома, она слышала его шаги и щелчок замка в кабинете. Как всегда. А сейчас грохот стоял такой, что дрогнули банки на полках. Если слышала она, слышал и он. Секунда. Пять. Десять. Дверь не открылась. Она стояла, сжимая порезанный палец, и считала. На пятнадцати кровь потекла между пальцами. На двадцати закапала на пол, мешаясь с зельем. На тридцати она перестала считать: наверху была его тишина, привычная и непробиваемая. Она выплюнула сигарету в раковину, нашла тряпку и замотала палец, криво и туго. Сойдёт. Подняла котёл, оттёрла стол и потолок, ради которого пришлось встать на стул. Монеты промыла под водой, сложила обратно и сложила возле солонки в небольшую стопку, как было. На всё ушло минут двадцать. Он так и не вышел. Поднявшись наверх, она плюхнулась на кровать. Палец пульсировал под тряпкой, но это была ерунда. Заживёт, бывало и хуже. Из-под подушки она достала старую растрёпанную книгу с корешком, державшимся на честном слове. Поля были исписаны чужими пометками. Этот мелкий острый почерк она уже знала лучше собственного. Одни страницы были зачитаны до прозрачности, другие исчёрканы так густо, что оригинальный текст под ними едва читался. Она открыла на нужном месте. Настойка концентрации, его исправления: «Три капли жабросли вместо двух, добавлять на убывающем огне». Провела пальцем по строчке, перечитала дважды и нахмурилась. — Вот так не работает, — сказала она вслух пустой комнате, которая не ответила. Три капли было слишком. Она только что проверила это на собственном потолке и собственном пальце. Он ошибся или не проверял вовсе. А может, проверял на другом котле, при другой температуре, и не учёл разницу. Она взяла карандаш и аккуратно вписала на полях, рядом с его почерком, чуть мельче: «2,5». Потом легла, положив книгу на грудь, и уставилась в потолок. Человек, который писал эти пометки, ошибался. Не часто, но ошибался. И это почему-то делало его ближе, чем все правильные ответы вместе взятые. Палец пульсировал. За стеной стояла тишина. Она нащупала плеер, надела наушники и нажала кнопку. Стало легче. Она писала ему каждый вечер. Сначала была ванна, если не кончилась горячая вода, потом очередные эксперименты с зельями, проба нового котла, потому что старый после взрыва годился разве что под цветы. Потом плеер и полчаса подросткового ничего-не-делать. И только после всего этого она открывала тетрадь. Это стало своеобразным ритуалом, как чистка зубов. Единственный за день разговор, в котором ей нечего было терять, потому что в нём ничего по факту и не было. Тетрадь с тёмным переплётом жила под подушкой. Она перешивала её три раза, и всё равно корешок слегка косил, а нитки торчали. Ему она отдала более сносную версию. Она открыла на очередной чистой странице и провела рукой по листку. Его ответа не было с самого начала каникул, с того дня, когда он зачеркнул то, что не должен был писать вовсе, с тех пор тетрадь он в руки не брал и молчал. Она взяла перо. «Доброе утро, профессор.» Написала и сказала это вслух, пустой комнате и потолку с трещиной, которую знала с детства, и дописала: «Хотя, наверное, уже вечер. Простите за неточность.» «Скучали?» Перо зависло. Ответ она знала: конечно не скучал, с чего бы. Она для него всего лишь анонимная выскочка, которая лезет не в своё дело. У него взрослая жизнь, и до её вопросов ему дела нет. Дописала: «Нет, конечно не скучали. Глупый вопрос.» И можно было бы вырвать страницу, и начать как-то более складно, но она решила оставить. Перевернула страницу, и дальше пошло легко, почти весело: «Я тут подумала, если смешать жидкую удачу с живой смертью, одно нейтрализует другое? Или получится что-то непредсказуемое?» Это был настоящий вопрос: она думала об этом в ванне, пока остывала вода. Красивая задача, удача и смерть в одном котле. Он бы оценил, если бы читал. «Какую музыку вы слушаете?» Потому что ей правда было интересно. Она пыталась представить его не за кафедрой и не в подземельях, а дома, вечером. Что он делает, когда никто не видит? Читает или просто сидит в тишине? «Вы вообще слушаете музыку? Или у вас в голове постоянная тишина, прямо как на уроках?» Она остановилась и прикусила кончик пера. Плохая привычка, чернила на языке. За стеной не было ни звука: отец сидел у себя за закрытой дверью, как всегда. Его половина тетради оставалась чистой, ни буквы, ни штриха с начала каникул. Может, тетрадь лежит в мусорной корзине. Она закрыла её, убрала под подушку и легла, глядя на трещину в потолке. Музыка в наушниках играла тихо, на самой грани слышимости. Завтра она напишет ещё. Она всегда писала ещё, даже когда не отвечали. Упрямая привычка.

***

На четвёртый день было Рождество. Она проснулась рано, сама, без всякой причины открыла глаза и поняла, что праздник. Что-то внутри сдвинулось, лёгкое и беззаботное. Захотелось встать. На кухонном столе стояла коробка, аккуратно перевязанная лентой. Не им, конечно: наверное, попросил в лавке. Внутри лежали перчатки из драконьей кожи хорошей выделки, дорогие. Она надела их и покрутила руками. Они оказались велики: он не знал её размера. Убрала в ящик, постояла, достала обратно и положила на подоконник. Пусть лежат. Потом взялась за кухню. Убрала котёл с плиты и вымыла всё по-настоящему, до пола и окон. В шкафу нашлась белая скатерть, чуть пожелтевшая, но чистая. Она расстелила её и разгладила руками. Ветку остролиста с улицы воткнула в банку и заколдовала ягоды, чтобы светились красным. Вышло кривовато, но красиво. Потом поймала себя на том, что напевает себе под нос в такт движениям, пока ставит тарелки и раскладывает вилки с ножами. В кладовке нашлось больше, чем она думала: целая курица, картошка, масло, розмарин. Готовила она так же, как варила зелья: не строго по инструкции, но внимательно к деталям. Курица отправилась в духовку, картошка на сковороду, и кухню заполнил тёплый уютный запах, ничуть не похожий на горький металл отцовской лавки, запах еды. Потом на полке, за банками с крупой, обнаружился тяжёлый бронзовый подсвечник с витыми ножками, потемневший от времени, но по-настоящему красивый, не ровня остальным вещам в этом доме. Она не помнила, чтобы он раньше стоял на виду. Или помнила? Что-то далёкое маячило на самом краю памяти. Она протёрла его, поставила на стол, нашла свечные огарки, которых должно было хватить, и зажгла. Оставалось последнее: его подарок. Настойку от головной боли она сварила ещё вчера. Она давно заметила, что он приходит, растирая виски, и щурится на свет. Никогда не жаловался, а она никогда не спрашивала. Просто увидела и запомнила. Маленький пузырёк тёмного стекла с подписью «Для головы. С Рождеством.» она поставила рядом с его тарелкой. Стол выглядел как стол: скатерть, свечи, остролист, курица, два прибора, пузырёк, как в нормальном доме, где живут люди, которые празднуют вместе. Она стояла, скрестив руки, смотрела на свою работу и улыбалась. Он пришёл в семь. Мантия на крючок, ботинки у двери. Шаги в коридоре оборвались на пороге кухни, и пауза вышла длиннее обычной. — С Рождеством, — сказала она и улыбнулась. Он стоял в дверях и смотрел на стол: на скатерть, на свечи, на курицу, на пузырёк. — Садись, — она поставила его тарелку. — Я приготовила. Он сел, взял пузырёк, повертел, прочитал подпись и аккуратно поставил рядом с тарелкой. Не убрал и не открыл, просто поставил. — Спасибо, — сказал он и улыбнулся. Она села напротив. Было тихо, но не так, как обычно, почти хорошо. Курица вышла суховатой, передержала, зато картошка идеальной. Он ел молча, она тоже. — Вкусно, — вдруг сказал он. Она чуть не уронила вилку и посмотрела на него, чтобы убедиться, что ей не послышалось. Не послышалось. Ели дальше. — Спасибо за перчатки, — сказала она. Он как-то невнятно кивнул. Камин потрескивал, и она смотрела на тёплые живые огоньки. И он смотрел, только его взгляд всё возвращался к подсвечнику. Раз. Другой. Он старался не смотреть, но смотрел, жевал всё медленнее, и что-то в его лице менялось, не таяло, нет, скорее напрягалось, как будто подсвечник был не просто предметом, а каким-то знаком. — Красивый, правда? — спросила она. — Нашла на полке, за крупой. Он не ответил. Она снова посмотрела на подсвечник. На его лицо. Снова на подсвечник. — Это мамин? Его вилка остановилась на середине тарелки, рука просто забыла, что нужно двигаться. Он смотрел на пламя. Свеча оплывала, воск капал. Прошла секунда, другая. Потом он поднял глаза на неё и них не было ни злости, ни боли. В них не было ничего. Снова ставни. Снова дёрнули рубильник и свет потух. — Доешь, — сказал он ровным, чужим голосом. Тихо отодвинул стул, оставил тарелку полупустой. На пороге он остановился, не оборачиваясь. — И не кури в доме эту маггловскую дрянь. Дверь закрылась, а пузырёк остался стоять рядом с его тарелкой неоткрытый. Она сидела одна за столом, накрытым на двоих. Курица остывала, свечи догорали. Она могла бы пойти за ним, стукнуть в дверь и сказать: «Я просто спросила», или: «Ты мне никогда ничего не рассказываешь», или: «Я тоже живу в этом доме, если ты не заметил». Раньше она так и делала: стучала, плакала под дверью и спрашивала снова и снова, что она сделала не так и почему он такой, что случилось, что случилось, что случилось. Перестала. Не потому что повзрослела, а потому что поняла: он снова не ответит. Что-то в нём сломалось задолго до неё, и она не знала что, и он не скажет, и дверь не откроется, и курица так и будет остывать каждый раз, когда она затронет вопросы, к которым он за столько лет не приготовил ответов. Она убрала со стола, вымыла тарелки, вытерла стол. Поднялась к себе, легла и потянулась к тетради, к единственному за день разговору, смысла в котором было не больше чем в этом рождестве. Открыла на чистой странице. Взяла перо. И ничего. Рука просто не двигалась. Куда-то исчезли все остроты, которыми можно было бы его подковырнуть. В голове не было ни одной дурацкой фразы, бьющей прямо в цель. В голове была каша: холодная и липкая и выходу такому у неё не было. Она закрыла тетрадь, убрала под подушку и включила одну песню по кругу. Потом выдернула наушники. Утром она снова лежала и смотрела на трещину в потолке, пока серое за окном не сменялось другим серым. Днём ходила по дому, из кухни в комнату, из комнаты на кухню, брала перо и откладывала. Тетрадь лежала раскрытая на столе, и страница оставалась чистой. Пробовала варить простое пустяковое зелье, на полчаса работы. Руки делали привычное. Голова отказывалась. Перемешала. Перегрела. Вылила. Курила у окна, несмотря на его запрет. Вечером прошла мимо его двери и не постучала. Второй день был такой же, только чай был без сахара, а плеер гонял одну песню по кругу, по кругу, пока слова не перестали что-то значить. Тишина за его дверью. Тишина на страницах. Повсюду тишина. На третий день она села к столу и открыла тетрадь. Его ответа не было и, может, не будет никогда. Может, тетрадь вообще не работает, и она пишет в бумагу, а бумага остаётся бумагой, и по ту сторону нет ничего. Пустая комната. Как эта. Она взяла перо. На этот раз почему-то не хотелось колоть, хотелось сдаться. «Вы хотя бы раз ждали моего эссе?» Почерк вышел мельче обычного. Каким-то жалким и неуверенным. В последний день она собирала вещи. Мантия, учебники, новый, ещё блестящий котёл, растрёпанную книгу с чужими пометками спрятала в самый низ, под всё остальное. Тетрадь оставалась последней. Она взяла её, чтобы положить в сумку. Открыла. Его почерк. «Нет.» Одно слово, резкое с нажимом. И точка. И ниже: «Но вы, несомненно, добились своего — заставили меня ответить» Она сидела на кровати с тетрадью в руках и перечитывала снова и снова, водя пальцем по нажиму пера, по точке после «Нет». Он прочитал. Он написал «нет», а она слышала «да», потому что человек, которому всё равно, промолчал бы. За дверью прошли шаги отца и не остановились. Она положила тетрадь в сумку, поверх всего, и застегнула. Дом остался позади.