Часть 1

В парк Вера приходила поплакать. Она вообще была ужасной плаксой и ревела по любому поводу: начальнице не понравился отчет, бабка в маршрутке на ногу наступила, сериал любимый закончился, котенок на гифке из Интернета слишком милый. Причем мама в детстве водила ее по врачам: «Дочь ваша здорова, это просто характер такой, конституция, что поделаешь», — разводили они руками, а шестилетняя Вера начинала тихонько ронять слезы, потому что не знала слова «конституция», а спросить, что это значит — стеснялась. Приходилось плакать. В южном районе Семиветрова Вера работала недавно, пару месяцев, с тех, как офис переехал, но сразу же облюбовала заброшенный парк. За ним плохо ухаживали и тропинки превратились в заросли, а живая изгородь проросла через забор и, кажется, хотела сбежать. Старые деревья скрипели и трещали на ветру, как старики с артритными суставами, а сквозь покрытие баскетбольной площадки и покореженное сорванное кольцо проросла сорная трава и одуванчики. Больше всего Вере нравился искусственный прудик с небольшим островом. Два подгнивших мостика разрезали пруд точно посередине и соединяли остров с «большой землей». На острове стояла беседка, шершавая от облупившейся краски, и рядом — три статуи, три девушки в пеплосах, неожиданно пережившие все возможные эпохи вандализма. У левой в руке была патера, у правой — сосуд, а средняя прижимала к себе меч, а свободными руками они закрывали лица. Вера мысленно называла их Плакальщиками, поэтому плакать при них она не стыдилась, они бы поняли. Место было уединенным, тихим, зеленым, словно мир, предназначенный для нее одной. Полчаса она сидела в беседке, следя как ветер срывает семена клена и те, взлетев по широкой дуге, медленно приземляются на воду. Она смотрела как солнце пробивается сквозь листья, отбрасывая переменчивые тени на скамейке и на пыльном полу беседки, где в трещинах ползали жучки. И тихо плакала, позволяя слезам скатиться по лицу, воображая, что она — печальная эльфийская королева, пришедшая в свой заброшенный сад. Или озерная фея, оставшаяся последней в своем роде. Иногда она, конечно, думала о том, что приготовить на ужин или о работе, или о симпатичном баристе, но чаще, конечно, о том, что она могла бы быть уверенной в себе принцессой-волшебницей, а не той плаксой, которой была по жизни. Однажды Вера расхрабрилась, опьяненная авансом и сданным квартальным, схватила увенчанную увядающими цветами яблоневую ветку, оторванную ветром и дождем, подняла над головой будто меч и в голос объявила себя королевой Парка. Она поклялась защищать Парк от мрака реальности ценой своей жизни, ведь она та самая солнечная королева из пророчества. Парк ответил ей порывом ветра, рябью на воде и важным курлыканьем стайки разморенных теплом голубей. Довольная и немного испуганная, Вера вонзила свой скипетр в скамейку, всплакнула немного от торжественности момента и ушла на работу. Вырваться в парк в следующий раз у нее получилось только через неделю. Яблони уже почти отцвели, и белые лепестки усеивали подсохшие после дождя дорожки и застревали в прошлогодней траве. Вера чуть подпрыгивала, вальсируя через трещины в асфальте, пребывая в настроении пятничного обеда, после которого рабочий день очень быстро заканчивается. Солнце почти по-летнему жарило, уничтожая следы ливня, и она немного взмокла в своем любимом коричневом плаще. Вера сбилась с бойкого шага, прошла по инерции еще полметра и остановилась как заглохшая машина. Рядом с Плакальщицами теперь стояли еще трое статуй: Минотавр с обломанным рогом и грозной секирой, Птица-сирин и Юноша в плаще. Минотавр стоял до этого у входа в крошечный зеленый лабиринт. Птица-сирин вместе с Птицей-алконостом охраняли главные ворота Парка, а вот Юношу она видела в первый раз. Вера обошла статуи, удивляясь, зачем кому-то потребовалось передвигаться их сюда, в самую глушь. Ветка, который она вонзила в скамейку, все еще держалась. Вытащив ее, она рассеянно взмахнула, потом встала в боевую стойку, подсмотренную из онлайн-уроков: шаг правой от носка, левая рука над головой, правая согнута в локте. — Ангард! — звонко выкрикнула она, делая выпад в сторону минотавра. Потом присела, словно избегая удара секирой и крутанулась на каблуках, довольная собой. — Вперед, мои каменные воины! — она запрыгнула на скамейку и указала палкой на озеро. — Защитим наш город! Не бойтесь, дети мои! Порыв ветра подхватил полу ее плаща и взметнул волосы. Вера забралась на перила беседки, обняла один из столбиков, неудачно переступила ногой… и рухнула в воду. Судорожно барахтаясь, она встала, отплевываясь и испуганно попискивая, и вышла на берег, плача от жалости к себе в голос. Казалось бы, воды ей уже хватит, но слезы лились как тропический ливень. Стаскивая тяжелый промокший плащ, она рыдала и поэтому не сразу поняла, что место это не очень похоже на ее островок посреди Парка. И на губах не привкус тины, а вкус соли. Кинув плащ на белую корягу, она принялась выжимать волосы. В туфлях хлюпало, а вокруг ноги закрутилась какая-то то водоросль. Пытаясь ее отцепить, Вера облокотилась о белую корягу и смахнула плащ на песок. И замерла. Это была не коряга, а… каменная рука, торчащая из песка. Вера решила, что брюки уже и так безнадежно испорчены, так что села на колени и принялась раскапывать руку, используя большую плоскую створку моллюска как лопатку. Вскоре показалось плечо, шея и голова, увенчанная кудрями и короной. Вера отбросила ракушку. Это место совсем не походило на искусственный прудик в парке. Она удивленно смотрела на песчаный пляж, заросший белыми саженцами, слышала шум волн и далекие крики птиц. Пляж простирался недалеко, до скалы, в которой была заботливо выбита крутая лесенка, испачканная скользким птичьим пометом и истыканное дырами ласточкиных гнезд. На скале возвышалась ее беседка: она видела ее облупленную крышу и свою сумку, оставленную на скамейке. Вера моргнула и вдруг поняла, что на пляже нет никаких деревьев. На пляже из песка торчали руки статуй: крошечные и огромные, до самого плеча и гигантские ладони, на которых она могла бы вытянуться во весь рост. Чувствуя, как слезы начинают снова подступать к глазам, Вера все же отцепила от ноги водоросль и медленно побрела между этим странным не то лесом, не то кладбищем. Над головой стремительно рассекали небо ласточки. Вера закинула мокрый плащ на плечо, начиная дрожать от прохладного ветра, несущего запах соли. Белые остовы статуй выглядели жутковато в густом, предгрозовом воздухе: с моря шла буря. Надо было выбираться отсюда: начинался прилив. Она вскинула голову и осмотрела лестницу в скале. Выглядела она ужасно ненадежной, но ей ничего не оставалось. С каким-то глупым смешком Вера решила, что лестница уж очень сильно напоминает лежащий на боку нос, уходящий к надбровной дуге. Будто великан врос половиной лица в пляж. Она даже разглядела под бровью нечто проще пещеры, как раз подходящей под роль глазницы. Помотав головой, она, стараясь не задевать статуй, дошла до подножия ступенек. Плащ она повязала вокруг пояса, запихала туфли в карманы, тяжело вздохнула и начала медленное, опасное восхождение. Стрекочущие ласточки сновали прямо перед ее лицом, чуть ли не задевая крыльями. На середине пути, примерно под пещерой-глазом, Вера поскользнулась и чуть не свалилась, чудом удержавшись на краю. Из глаз тут же брызнули слезы, застилая зрения и Вера упрямо вытерла их рукавом и продолжила путешествие. Вместе с бровью лестница резко изгибалась и, когда Вера оказалась прямо над пещерой, то услышала резкий громкий крик ласточки, а затем кто-то невероятно огромное, чудовищное, черное быстро залетело в пещеру. Ударной волной Веру беспомощно прижало к скале, чуть не унеся ее вверх как песчинку. Что-то гаркнуло изнутри, и это взволновано крошечных ласточек, которые заметались как муравьи вокруг разрушенного муравейника. С трудом передвигаясь, Вера кое-как залезла на самый верх, слишком уставшая, чтобы удивляться. Беседка была совсем близко. — Тебе повезло, — на беседке, перебирая чешуйчатыми лапами сидела Птица-сирин. Почему-то именно эти лапы, а не женское лицо так взволновали Веру. Удивительно, но птицы — потомки динозавров и именно эти лапы в чешуйках достались им от ужасных ящеров. Птица-сирин взмахнула крыльями для равновесия, и золото вспыхнуло на кончиках ее перьев. — Как… что… почему?.. — Вере хотелось задать тысячу вопросов, но она остолбенела. Птица-сирин ободряюще улыбнулась мелкими острыми зубами. — Но могла бы выплакать нормальную лестницу заодно. — Выплакать? Птица-сирин склонила голову набок, сияя синими глазами на красивом лице, окруженным черными перьями. — Ты просила трех дев о мире, о котором ты будешь заботиться. Старейшины одобрили твою просьбу. — Моем мире? В смысле я его выплакала? Так бывает? — Небо все хмурилось, волны судорожно набегали на пляж. Волосы Веры рвались на волю и липли ко влажному лбу. — Мир можно и на коленке вырастить, было бы желание. А ты свой выплакала. Теперь отвечай за него. — А есть какая-нибудь инструкция или там руководство?.. Птица-сирин снова зубасто улыбнулась. — Ты научишься, не бойся. Старейшины просто так миры не раздают, а только тем, кому они действительно нужны. Твой был создан из слезы, которую как яйцо вырастила огромная ласточка. На тридцатый день из него вырвалось море. Море породило берег, а берег — статуй, который несли с собой отпечаток тебя. Это место внутри тебя и снаружи. Это и есть ты. — А кто же тогда ты? — Когда-то я была такой же, — задумчиво ответила Птица-сирин. — Но меня прокляли. Я долго скиталась между звезд, в темноте, слыша лишь шорох моих крыльев. Солнечный ветер нес меня так далеко, что я почти забыла, откуда я. Но потом меня призвали старейшины: Бык и Юноша предложили мне стать привратницей, стать такой как они. — Наверное… тебе было одиноко, — слезы подступили к глазам. Вере действительно было жалко ее, и хищные черты Птицы-сирин будто смягчились. — Немного, — Птица-сирин склонилась над Верой, вытянув длинную шею. — но теперь у меня есть ты, ведь это ты позвала меня. Я уже не вспомню своего имени, но ты можешь дать мне новое. Наполни это место жизнью и радостью. Приходи, когда потребуется, я буду рядом. Синие, как водовороты, глаза нависли над Верой, и она робко протянула руку, отчего-то зажмуриваясь. Открыв глаза, она обнаружила себя в беседке посреди парка, совершенно сухой, хотя и немного помятой. Статуи старейшин исчезли. Кинулась к сумке и проверила время. До конца обеда оставалось еще целых двадцать минут, будто она и не пропадала в выдуманном мире. Может она просто задремала? Мимо нее пролетела ласточка. Изящно развернувшись в воздухе, ласточка села на перила беседки и выронила что-то из клюва. Вера нагнулась и подняла большое черное перо. Оно пахло морской солью и звездами. Она прижала его к груди и бережно сунула в карман плаща. Поклонившись статуям, которые, как ей показалось, выглядели повеселее, на работу она побежала. Плакать ей больше было некогда. Впереди было очень много мироустройнической работы. Перила, например.