Он

      Дженни Дастени вышла замуж по любви, все равно, что в восемнадцать. Всяко лучше, чем спиться в одиночестве. С Джоном Дастени она познакомилась в раздевалке морга, он надевал подванивающий плесенью фартук, она — снимала. Его накаченные руки пестрили татуировками рыбьей головы, скелета в мексиканской шляпе, револьвера и хвоста какой-то твари — разобраться мешала натянутая почти до локтя резиновая перчатка.       — Чей это хвост?              — Это гвинейский дельфин, — просипел Джон Дастени.              — В гвинее есть дельфины? Лампа мигнула белым и застробила, вызвав бы приступ эпилепсии, если бы тут был хоть один человек с эпилепсией.       — Этот чертов потолок мигает. Он говорит, что в Гвинее есть дельфины. Хочешь, следующего я назову в твою честь?       Дженни стерла со щеки подсохшую кровь и криво усмехнулась неровными зубами. Ее это устраивало.       Она перепихнулась с Джоном Дастени трое суток спустя. Прямо на столе для трупов, пока доктор Роджерс выходил покурить. В ту ночь привезли раздувшуюся зеленую бабку, вонявшую болотом, разложением и лягушками. Из ее вспоротого нутра вылилось столько крови и воды, что Дженни в жизни не оттерла бы это с потрескавшейся плитки, а Джон Дастени не прочь оказался заработать доллар на пинту пива.       Пока Джон выливал очередное ведро бордовой смеси загустевшей крови и лимонного порошка в туалетный слив, Дженни драяла прилипший к столешнице клок из волос и болотной тины. Джон не торопился, ему платили не за работу, а за время, и Дженни не слышала, чем именно подменный санитар занимается. И ей было все равно на других, она не хотела, чтобы доктор Роджерс орал за грязный стол, и терла чертов комок порошком.       Сзади послышался мерный свист, едва уловимый, как сдувающийся шарик. Дженни схватилась за губку и задержала дыхание, одна в пустом морге посреди ночи. — Джон! — разозленно выкрикнула она и рывком развернулась. Стробила лампа. За окном безнадежно подвывал, как брошенная собака, ветер. С рабочего стола капала по каплям порошковая вода. Голая жирная бабка с распоротой грудной клеткой, свистя, выдыхала.       «Он».       Вот, что из нее выходило вперемешку с затхлым болотным воздухом. Дженни отпрянула с задушенным воплем и схватилась за тряпку. Пятка ее поехала по сырому полу, и Дженни с гулким звоном вполовину свалилась на стол. Инструменты подпрыгнули, попадали на пол, а Дженни беззвучно орала и пятилась, молча орала и пятилась, прямо вместе со столом.       — Он…       — Дженни?       Дженни захлебнулась собственным ужасом и, полубезумная, вгрызлась взглядом в дальний угол морга. Там, под ледяным светом мигающей лампы, стоял озабоченный Джон, с растрепанными после секса сальными волосами и пустым ведром. В диком испуге Дженни перевела взгляд на соседний стол. Бабка лежала неподвижно и молча, к полу свисала дряблая кожа и плесневые волосы. И она молчала.       — Детка, ты устала, но Роджерс будет орать, если мы вдвоем не вылижем морг до конца его пачки.       Дженни мелко кивнула. Ужас еще крутил ее желудок, но она быстро взяла себя в руки. «Нужно оттереть комок», — вспомнила она, собирая свалившиеся скальпели. Джон рядом возил шваброй по плитке. Она глянула через плечо на труп, но бабка все так же молчала.       Так Дженни вышла за Джона Дастени. Свадьбу сыграли в закусочной, а на медовый месяц отправились в бар. Джон Дастени в свои тридцать два отлично зашивал трупы и пил текилу, и Дженни составляла ему компанию и в том, и в другом.       В тихом городке количество моргов считалось одним пальцем, и Дженни всегда оставалась в центре событий. Она работала в центре развлечений, потому как кроме свадеб и похорон в городе ничего не происходило. Потому Дженни Дастени знала, что кто-то насилует и топит женщин. Доктор Роджерс, неразгибающийся старик, кряхтел и матерился каждый раз, как на столе оказывалось очередное раздувшееся зеленоватое тело. Он называл это поганством и терроризмом, а Дженни Дастени разложила на полу тряпки, чтобы не мыть лишний раз, и просто выжимала их.       Дженни Дастени не боялась смерти и не боялась мертвых. А еще у нее был Джон, который однажды клюнул ее в макушку, когда она завела разговор о маньяке. Джон умел убеждать, что ничего плохого не случится.       Так она думала, пока снова не услышала это. Доктор Роджерс отчалил, а Джон еще не пришел на ночную смену. Утопленница, молодая девчонка с незакрывающимися от размера веками, лежала на столе и ждала, пока Дженни ее оденет. Натягивать колготки на распухшие ноги Дженни не хотелось, и она оттягивала работу до последнего.       Стрекотание бабочки в воздухе прорезало хриплое булькание. Дженни охватил тот самый первородный ужас, что она уже испытывала однажды, единственный раз за всю работу.       — Он… Дженни завизжала. Ей не нужно было поворачиваться, чтобы знать, откуда идет звук. Не видя ничего вокруг, она опрометью бросилась к выходу, выкинув колготки и тряпку. Она сидела на асфальте, пытаясь успокоиться и уверить себя, что ничего не слышала. Воздух вокруг провонял тиной и блевотиной, и чертова лампа на входе в морг вечно мигала.       — Детка?       Над ней нависал Джон Дастени. Сальные его волосы обрамляли лицо так, что он был похож на ворона. Впервые Дженни подумала, а кто такой «он».       Как Джон и обещал, ничего плохого не случилось. Когда они зашли в морг, девчонка лежала абсолютно тихо. Дженни Дастени вспомнила о бутылке текилы в холодильнике. За следующие три года Дженни привыкла к «нему». Она больше не выбегала из здания и не курила по полпачки за раз. Доктор Роджерс как-то сказал, что из легких трупов может выходить воздух, и все это похоже на бульканье утопающей коровы. С тех пор Дженни списывала «его» на воздух. Еще позже Дженни, каждый раз, как в морг привозили утопленницу, спорила с собой, будет ли «он». Обычно, стоило ей остаться одной, «он» случался. Дженни решила, это о докторе Роджерсе, старом развратнике, лапающем трупы за грудь.       Порой, когда Дженни совсем скучала, а до конца смены было еще немало времени, она пыталась разговорить трупы. Судя по продвижению расследования, полиция искала маньяка столь же успешно, сколь Дженни болтала с телами о «нем».       Безлунной ночью Дженни и Джон Дастени смотрели комедию. Дженни устроилась на плече у Джона, потягивала пиво и лениво поглядывала в телек. Джон смеялся, шутил и кричал «детка» каждый раз, как думал, что Дженни понравится шутка. За зарешеченным окном мигнули разноцветные огни. Дженни нахмурилась, прислушалась, но услышала только бренчание допотопного холодильника в коридоре.       — Джон.       — Да, детка? — не отрываясь от экрана, спросил он.       — Там, кажется, полиция, — неуверенно протянула Дженни.       — А? Звук бьющейся о косяк двери перебил телевизор. Дженни вскочила с плеча, расплескав холодное пиво, и Джон молниеносно встал.       Все дальнейшее походило на сцену из комедии. Карикатурно жирный полицейский тыкал в Джона пистолетом, орали сирены и Джон, в комнату ввалилась толпа людей. Дженни, не понимая, что делать, тупо сидела на диване. Пиво впитывалось в прожженый ковер. Джон метался по комнате, цокали электрошекеры, в окно светила слепящая лампа, менял кадры телевизор…       «Это он!», орала неизвестно откуда взявшаяся бабка. «Что — он?» — хотелось спросить Дженни о своем муже, но гул заглушал ее порывы.       — Он! — орала как в припадке девица-полицейский и трясла откуда-то взявшимися бумагами.       — Что — он? — прохрипела Дженни.       Джон поднял на нее взгляд своих вороньих глаз. И в нем Дженни впервые увидела яркий блеск удовольствия. Ни в один их секс Джон не был так горяч и удовлетворен. Дженни уставилась на него, моля об объяснении. Джон, уже прижатый к стене, улыбался.       — Убийца! — верещала бабка. — Он!       — Он…       Эти тихие хриплые слова, выходящий из легких воздух, создали абсолютную тишину. Дженни опять слышала это, только этот легкий отзвук, эту выходящую из тела жизнь. Дженни похолодела. Ужас льдом сковал легкие. Глаза мужа не отпускали ее, Джон смотрел точно в глаза. Все эти пять лет Джон смотрел именно так, но она не видела. Потому что это был «он».