***

— Пресвятая Дева Мария, обосраться можно! Что с ним произошло? Это просто… чудовищно. — Никогда не слышал от тебя таких слов, Ирвин. Дева Мария? Чудовищно? Нет, это точно не в его стиле. Впрочем, от увиденного любой бы начал вести себя так, как ему несвойственно. К примеру, самого Роба — завсегдатая муниципального морга и самых «мокрых» преступлений, — затошнило. Сильно так, до желания вывернуть содержимое желудка прямо себе под ноги. Это и то было бы лучше лежащего перед ними… тела? Это точно еще можно назвать «телом»? — Срань Господня. Вот теперь гораздо больше похоже на Ирвина. В маленькой комнате пахнет гнилью, тленом и сыростью. Черная плесень разбросала свои глубоко въевшиеся пятна по всем стенам, а с потолка капает вода — следствие урагана Нэнси и проклятых ливней, непрекращающихся ни на час уже, кажется, целую вечность. — Это точно место преступления? Может он просто… покончил с собой? — Ирвин в замешательстве чешет седой подбородок, путаясь пальцами в колючей бороде. — Напился серной кислоты или, не знаю, сделал инъекцию какой-нибудь дряни? Ага. Местной полиции все лишь бы на самоубийство повесить и не разбираться. — Будет ясно после результатов экспертизы. «Я надеюсь», — про себя думает Роб, но что-то ему подсказывает, что экспертиза вряд ли найдет ответы. Тошнотворно-зеленые куски плоти лежат, сохраняя абрис человеческой фигуры. Покрыты серым налетом, кажется даже движутся — едва заметно, несмело, рвано. Будто по-прежнему продолжают сокращаться потерявшие опору мышцы. Такие… мерзкие. Испещренные рытвинами и лунками, которые наполнены темной жидкостью, зловонные. Что это? Гниющая кровь? Возможно. По крайней мере, запах соответствует. — Отсутствует кожный покров и… полностью отсутствует скелет, — начинает он, отрешенно наблюдая за синей ручкой, мелькающей по страницам блокнота Ирвина. — Плоть не тронута, но внешние покровы неестественно бледные. Робу не привыкать видеть процесс разложения, ему доводилось и стухших бабулек находить, срываясь по вызову замученных вонью соседей, и развороченные внутренности не были новинкой. Городок-то маленький, неблагополучный. Но сейчас Робу мерзко, и каждый волосок на теле дыбится, затронутый цепной реакцией. Круглые глазные яблоки торчат в углублении возле сочащегося слизью мозга. Они смотрят вверх, наверное, в потолок, но Роб, стоя прямо над, чувствует на себе чужой взгляд, и от этого хочется трусливо сбежать. Усилием приходится заставить себя вспомнить, зачем они вообще здесь и что делать дальше. Он поднимается с корточек, оправляя брюки, окидывает комнату взглядом в поисках ноутбука или хоть какой-нибудь личной техники. — Я пока осмотрюсь. — Осматривайся сколько душе угодно, а мы пока займемся транспортировкой… этого, — Ирвин коротко кашляет в кулак, будто пытается скрыть рвотный позыв, и командует ребятам, вооруженным черными мешками. Носилки тут не пригодятся. Роб с мрачной иронией думает о том, как его бедной Алисе придется собирать этот пазл на холодном металлическом столе паталогоанатома. Даже когда останки несчастного выносят, смрад остается. Как и липкий зеленый след на полу. Роб принимается шарить по тумбочкам, полкам, но тут почти нет никаких вещей: какие-то коробки с крупами, соль, сахар, кофе… даже слишком много кофе. Разные марки, разная степень обжарки и помола, но кофе весь натуральный и тут, наверное, жил настоящий кофеман. А под скрипящей узкой койкой обнаруживается куда более странная находка. Несколько тазов, банки… все наполненные темной, почти черной-субстанцией. Роб с опаской берет одну из банок, открывая крышку. В нос ударяет запах уже испорченного плесенью кофе. Это что, кофейная гуща? Но зачем столько? Может, как удобрение для растений? Однако ни на окне, ни на улице возле дома нет даже намека на то, чтобы кто-то тут занимался растениеводством. Небольшой двухэтажный дом на шесть комнат был неухоженным и грязным, от хозяйки, нашедшей то, что осталось от квартиранта, несло алкоголем и экскрементами, а с первого этажа даже сейчас доносились пьяные вопли. Если люди, живущие здесь, чем-то и занимаются, вряд ли это связано с садоводством. И тем более вряд ли у кого-то из них могут быть средства для покупки такого количества кофе. Слишком неподходящий контингент. Роб рассматривает одну из невскрытых упаковок: премиум класс. Этот человек вряд ли был алкоголиком, больше похоже, что он здесь прятался. Но от кого? А может, все это как-то связано с наркотиками? Но на химическую лабораторию комната тоже не похожа. Тут даже плиты-то нет, одна микроволновка. И ни компьютера, ни телефона (может, стащили соседи?), ни черта. Под подушкой только небрежно выглядывает уголком какая-то толстая тетрадка. Потрепанная, пожелтевшая. Роб осторожно вынимает ее, подцепив пальцами, открывает последнюю страницу. Неужели дневник? Как старомодно. «Они во мне. Наши дети. Они скоро станут совсем большими, расцветут, выпустят свои маленькие пальчики из-под моей кожи, расплачутся. Чувствую, как они шевелятся, все сильнее и сильнее, ворочаются. Мне так страшно, им нужна Ясмин, а я не знаю, где она. Я не знаю даже, где я. Зачем я сбежал?» Так, это все больше похоже на присутствие в деле наркотиков. Роб листает несколько страниц назад, вылавливая бессвязный бред взглядом: «когда идет дождь, они шепчутся…», «мое тело — большая рана», «хрящи так вкусно хрустят, совсем как чипсы», «вчера Ясмин…» Опять эта Ясмин. Пальцы принимаются листать ближе к началу, нужно узнать больше об этой женщине. Наркоманский бред или нет, а это все же хоть какая-то зацепка. Чем дальше, тем чище и свежее выглядят страницы. В самом начале, оказывается, неизвестный лишь делал короткие записки вроде списков необходимых покупок. Кофе там, кстати, не было. Наконец взгляд останавливается на первом полноценном тексте. 06.04 «Сегодня я встретил удивительную женщину. Наверное, я выглядел очень глупо, когда она заговорила со мной. Ее зовут Ясмин. Ясмин. Ясмин. Ясмин. Ясмин. Она взяла мой номер телефона. Соберись, Чарльз, ты должен запомнить ее имя!» Довольно скупо, коротко и по существу. Бедолага, кажется, не отличался ни литературным талантом, ни хорошей памятью, раз ему пришлось записывать имя понравившейся женщины. А, да, получается, все это началось буквально два месяца назад. 07.04 «Сегодня вечером Ясмин позвонила и предложила поужинать с ней. Меня никак не отпускает ощущение, что это какой-то розыгрыш. Что такой женщине может быть нужно от такого как я? Я всего лишь строитель, я знаю, как правильно выложить плитку в ванной, а она миколог, она весь ужин с увлечением рассказывала мне о грибках. Вот прям за столом, пока мы ели говяжий ростбиф. Она не похожа на аферистку, не думаю, что найдется аферистка, которая бы с таким увлечением разглагольствовала об этом чертовом мукормикозе. Зато теперь я знаю, что человеческий мозг тоже может покрыться плесенью». «Какая неприятная болезнь, — Роб поднимает взгляд на черные пятна плесени и вспоминает налет на плоти. — Надеюсь, твои мозги все же избежали этой участи, Чарльз». 20.04 «Я до сих пор не могу поверить в это, но Ясмин переехала ко мне. Это странно, но ни с одной женщиной я никогда не чувствовал себя так… по-домашнему. Будто мой дом наконец в самом деле стал моим домом. Она такая… я не знаю, она очень красивая. Да. Очень. И у нее столько дорогой косметики и одежды, что я просто не представляю, как мне удержать ее. Моей месячной зарплаты хватит в лучшем случае на одно платье. Я пытался поговорить с ней, дать понять, но она только отмахивается и говорит, что просто любит меня. Она любит меня. Мы знакомы две недели, а она говорит, что я ее судьба. И, что самое странное, я начинаю ей верить, совсем как в школе. Ричард говорит, что у меня едет крыша и надо следить, как бы Ясмин не обнесла весь дом, пока я буду на работе. А еще от нее всегда пахнет грибами. Она заглушает этот запах своим парфюмом, но я все равно чувствую его, даже от ее подушки. Мне это нравится. Люблю грибы». Роб опускает взгляд к банке с кофейной гущей. Можно ли выращивать грибы в ней? Возможно. Надо будет поискать информацию об этом. 24.04 «Сегодня Ясмин перенесла в мою ванную комнату несколько поддонов с кофейной гущей. Кофе, оказывается, отлично убивает запахи. Для туалета это отличное решение. Хотя мне кажется, что поддонов слишком много». Так, вот и кофе. Они использовали его для устранения запахов? Что-то не похоже, чтобы это особо помогало. Роб тоскливо смотрит на распахнутые настежь окна — даже шторму не удается забрать гнойно-гнилостный запах из комнаты, ставшей Чарльзу последним пристанищем. К черту. Роб убирает тетрадь под подмышку и торопливо покидает место преступления. Дочитать можно и в машине. Пока что в голове выстраивается только одна логичная версия. Раз у этой Ясмин было столько средств, чтобы покупать дорогую одежду, она точно очень хорошо зарабатывает. Миколог, да? Она могла ставить опыты на бедном Чарльзе, возможно, она занимается какими-то запрещенными или закрытыми научными исследованиями, и ей нужна была одинокая жертва, простая и, очевидно, здоровая… Мужчину легко соблазнить, и хотя Чарльз терзался сомнениями, он все равно поддался на ее дамские штучки. Сигаретный дым помогает вытеснить из легких засевшую там вонь. Глубоко затягиваясь уже на водительском месте своего автомобиля, Роб, наконец, продолжает читать. 01.05 «Ясмин постоянно говорит о грибах. Это уже начинает раздражать. Она как помешанная и относится к ним как к живым, как к людям! Называет своими «детками». Оказывается, в тех поддонах был мицелий шампиньонов, которые она выращивает. Я в жизни никогда ничего не сажал, но Ясмин привезла откуда-то целую машину тухлой крови и отбросов со скотобойни, и теперь у меня дома ежеминутно смердит тухлятиной, даже окно не открыть. Еще этот проклятый ливень. Вчера я нашел ее на заднем дворе. Ясмин копалась в земле и мне впервые стало так неуютно рядом с ней. Ладно, я бы понял, если бы она заказала навоз, хотя это не намного лучше. Но кровь и потроха? Зачем? — Все грибы по своей природе хищники, милый. Назови их падальщиками или паразитами, но они все равно продолжат… свою охоту. Вот, что она сказала. — Ты так говоришь, как будто у грибов есть, я не знаю, ноги и клыки, или хотя бы лопасти как у венериной мухоловки. Я зря это сказал, было глупо и Ясмин обиделась. И взгляд у нее был такой презрительный, будто я в лучшем случае слабоумный, раз не понимаю таких простых вещей. До сих пор чувствую себя униженно. — Как думаешь, у грибов есть… сознание? Мысли? Но в то же время мне было и неловко после этого разговора, поэтому я хотел проявить какой-нибудь интерес. Я ведь знаю, что это очень важно для нее. Изучение грибов — это буквально вся ее жизнь, а мое невежество… Господи, мне так стыдно. Я спросил это, уже когда мы лежали в кровати». Роб хмурится. Микология — это, конечно, да, наука о грибах, но, кажется, раньше Чарльз писал о том, что Ясмин — миколог. А это все же немного другое. Хотя, может, он просто тогда недостаточно хорошо знал ее? Взгляд пробегается по следующим строчкам. «Хотя от ее слов до сих пор как-то жутко и… было в этом что-то совсем уж странное. Ну, ученая женщина и называть грибы хищниками? Даже я со своим скромным образованием помню еще со школы, что это отдельное царство живой природы и… Всякое такое. Отдельно грибы, отдельно хищники, отдельно растения. Хотя, есть ведь всякие лишайники, которые и грибы и растения разом. Может и грибы-хищники бывают? Надо поискать в интернете. Кстати, она ответила «конечно». Вот и пошли странности одна за другой. Роб стряхивает пепел с кончика сигареты в открытое окно. Весь салон пропитан табаком, и этот запах немного успокаивает. Карман вибрирует — кто-то звонит. Роб, уронив тетрадку и чертыхнувшись, поднимает трубку. — Роб! Что за чертовщину вы мне прислали?! — Взволнованный голос Алисы шуршит помехами. — Хотел бы я сам знать, — невесело хмыкает он. — Я вскрыла желудок, а там… там, черт побери, кофейная гуща! Он был наполнен ей до такого состояния, что по сути не я его вскрыла, а он лопнул сам. — А остальные органы? — Везде эта проклятая гуща. В трахее, в бронхах, я нашла следы даже в легких. В пищеводе и кишечнике, конечно, тоже. Кишечник это вообще отдельная тема, он выглядел как колбаса помешанного кофемана… — Не продолжай. Чарльз либо стал жертвой опытов, либо сошел с ума, что, впрочем, версию с опытами тоже не исключает. Он ведь мог сам поглощать эту гущу, верно? Поэтому ее так много под кроватью. — Но это не самое странное, Роб, — голос Алисы становится тише, будто она хочет что-то сказать, но не знает, как подступиться. — Приезжай, пожалуйста. Я, знаешь, я просто хочу поскорее домой, подальше отсюда. Роба напрягает ее слезливый голос. Алиса тот еще кремень, она свободно может уплетать тортилью, свободной рукой разделывая труп очередного несчастного утопленника. Это странно. — Что ты нашла? — Его глазные яблоки… они двигаются. Я… я знаю, как это звучит, но поверь мне. Они будто наблюдают за всем, что я делаю. У него не может быть никаких рефлексов, но оно… Я… я ничего уже не понимаю… Последние слова Алиса бормочет совсем тихо и их почти сразу сменяют короткие гудки. Нужно ехать к ней. Чувство тревоги затапливает. Алиса прагматик до мозга костей, она, наверное, с рождения из-за отца привыкла, что ничего сверхъестественного не бывает и всему можно найти научное объяснение. А тут говорит о двигающихся глазных яблоках и плачет, прося увезти ее домой. Робу почти плевать на загадочное дело некоего Чарльза, потому что Алиса точно не в порядке, а семья — это, знаете ли, первостепенное. У него у самого-то до сих пор дрожь по телу от увиденного, и голова как-то странно кружится, и, почему-то, дергает левый глаз. «Начала постоянно кружиться голова…» — одновременно с этими мыслями взгляд падает на раскрытую тетрадь, лежащую рядом с педалью тормоза. Знакомы эти странные совпадения, когда натыкаешься на слова, которые кто-то только что сказал рядом, или которые ты сам сказал или подумал? Вот, это было как раз одно из таких совпадений. «Не могу унять нервный тик», — пишет дальше Чарльз. Сердце начинает стучать где-то в горле. Неужели это заразно? Но эпидемиологи уже были в доме и полицию заверили, что никаких следов радиации или подозрения на вирус нет. С другой стороны… Разве при таких странных делах эпидемиологи не должны проводить более тщательное расследование, оцепить место происшествия, посадить под карантин всех контактных, провести тесты образцов? Все это должно было занять явно больше времени, чем заняло у них. И теперь его сестра наедине с этой сранью, чем бы это ни было. Колеса стонут на мокром асфальте, когда Роб разворачивает руль, спеша в морг. Он должен поскорее добраться до нее, он должен, он… «Мне нужно бежать отсюда. Не понимаю, что происходит, Ясмин что-то сделала со мной. Я не чувствую левую руку и моя левая нога тоже немеет. Ясмин сказала, что наша семья скоро станет очень большой. Я не хочу семьи, не хочу Ясмин, не хочу ничего… только бы вернуться во времени назад и никогда не встречать ее». Стон превращается в рев, сменяется грохотом и хрустом переломанных костей. «Меня словно что-то гонит вперед, как хищник гонит маленького зайца по лесу. Страх, адреналин, мне постоянно хочется бежать. Куда глаза глядят. Но моя нога совсем перестала слушаться, теперь получается только ползать. Я застрял в снятой комнате, но, надеюсь, тут Ясмин меня не найдет». Роб приоткрывает глаза, приходя в себя, ему хочется бежать, но поначалу не получается даже пошевелиться. До морга ведь совсем недалеко. Она там. Они там. От столкновения Роба выбрасывает из окна наружу. Локти упираются в мокрую землю, но скользят, и Роб снова с хлюпаньем падает лицом в грязь. Нужно встать. Нужно идти. Нужно бежать. «Я потерял контроль над своими эмоциями. Я постоянно плачу. Мне страшно. Как бы я хотел снова трезво мыслить». Через шесть попыток все-таки удается подняться сначала на колени, потом на ноги. Чудо, что тело цело. Роб не обращает внимания на кровь и болтающуюся плетью руку, ускоряя шаг. Ему хорошо знакома эта дорога, он за годы привык ходить сюда почти каждый день. Сначала к отцу, потом к сестре. Роб не доехал до областного морга буквально один квартал. «Мне кажется, я стал кем-то другим. Мне кажется, что я — это больше не я. Я стал частью чего-то большего, частью чьего-то огромного разума. Я будто одна маленькая извилина». Мышление становится таким простым и ограниченным, в голове только «бежать» и ее имя. Левый глаз продолжает дергаться, веко сводит так сильно, что лицо почти перекашивает. А вокруг ни души. Проклятые ливни. Всему миру будто плевать на окровавленного человека, укрывшегося за дверью служебного входа. Плевать на расплющенную машину, вписавшуюся в фонарный столб. Плевать на запах грибов, растекающийся во влажном воздухе. Внутри морга тоже никого нет. Хотя в морге живые — это вообще так-то нечастые посетители. Роб, хромая, ковыляет по коридору, бормочет ее имя, ему кажется даже, что кричит, но на самом деле получается только сдавленный булькающий звук. Некогда белые стены покрыты зеленым пористым налетом, Роб не видел ничего подобного прежде. Это почти красиво. Если бы грибы могли цвести, так бы это выглядело? Толкает легкие двустворчатые двери, проходя в укрытый сумраком зал. Только холодный свет запасной галогеновой лампы освещает небольшой участок, выхватывающий дергающиеся ноги и открытые холодильные камеры. Бежать больше некуда. Роб, опираясь о теплый металл — в морге никогда не было так тепло, как сейчас, — опускается на пол. Женское тело вспучивается, вздрагивает, обнаженное настолько, что видны красные мышцы. Головка покачивается от каждого толчка, но взгляд пустой, куда более пустой, чем взгляд въевшихся в память глазных яблок Чарльза. Мясистые бледные комки въедаются, всасывают в себя кожу, покрывают тело Алисы, вонзают в нее тонкие иглы своих щупалец, чтобы добраться до костного мозга и так необходимого им кальция. Они шевелятся, извиваются, изгибая аккуратные шляпки и топорща юбочки на толстых ножках. Поглощают саму ее суть. Они растут на глазах, милые маленькие девочки. Прекрасные. Кокетливо оборачиваются с мягким шипящим «пуш-ш-ш-ш» выдувают споры, оседающие на стенах. Роб и хотел бы помнить о том, что это — изъеденная и изуродованная — его сестра, но он смотрит на разрастающиеся грибы с восхищением. С отцовской любовью. Они разбухают, становясь либо нежно розовыми, как румянец на девичьих щеках, либо белоснежными, как нетронутая ничьей рукой девственная кожа. — Мои красавицы. Роб слышит нежный голос рядом с собой и поднимает голову. Его госпожа, его богиня, его королева — стоит рядом. Теперь все как положено, они всегда будут вместе. Все. В бесконечном бессмертии и нескончаемом круговороте жизни, утратившие свое «я», но ставшие едиными. Ясмин улыбается и треплет его по щеке. И нет никакой более высшей радости. — Я же говорила, что мы скоро станем большой семьей, милый.