Глава 5. Проблема отцов и сахар

      Меня вырвало так, будто я отравилась сочетанием селедки, йогурта и соленых огурцов. Я попыталась встать, но голова резко закружилась, желудок взбунтовался, и меня снова вывернуло — теперь уже остатками вчерашнего ужина. Наверное, это все.       Вонь стояла отвратительная. Теплый ветер, который дул сейчас, не приносил облегчения — только усиливал и без того мерзкое состояние.       — Так всегда бывает на подобных тренировках, ты еще долго продержалась, — послышался встревоженный голос Тен-Тен позади. — Ли вырвало после второго круга пару лет назад.       — Мне нужна вода, — прохрипела я голосом, больше похожим на старческий.       — Поверь, не стоит, — холодно произнес Неджи.       — Сакура-сан, ты как?! — это был уже Рок Ли.       Когда Цунаде-сама сказала, что из-за Бьякуго я не смогу использовать другие техники, потому что расход чакры будет колоссальным, а с этим у меня и без того жесткие проблемы, я не сразу придала этому значение. Потом, отрабатывая ранним утром приемы на полигоне совсем одна, я использовала самую легкую комбинацию техники воды, которую даже дети в академии знают. И что вы думаете? Я свалилась в обморок.       Причем очнулась не сразу — меня растормошила ворона, клевавшая мне лицо. Встать я смогла не сразу, а когда все-таки получилось, то шла так, словно меня переехал бульдозер. Но страдания на этом не закончились: я вышла с полигона и позвала буквально первого встречного. Им оказался старый дедушка, который сначала не расслышал, что я ему сказала, а когда понял — побледнел и сам чуть не свалился с сердечным приступом. В общем, добравшись до больницы, откачали и меня, и этого деда.       Цунаде тогда громко возмущалась моему непослушанию, и я выслушала крайне неприятные слова насчет своего серого вещества.       Поэтому, поняв, что мне практически недоступны никакие техники, кроме медицинских, я решила налечь на тайдзюцу. Подумывала даже найти себе какое-нибудь оружие, чтобы подтянуть и кендзюцу, но из-за загруженного режима дня практически не могла ничего совмещать.       Сначала тренировки с командой Гая-сенсея были раз в неделю, а то и в две. Я думала позаниматься пару раз, что-то для себя выделить, а дальше — самой. Но, как мы понимаем, одних самостоятельных тренировок лучше не проводить, поэтому мы начали заниматься чаще. Сенджу подобные тренировки одобряла — мы с ней практиковались только в медицине.       Я молчу уже о том, что команда Гая была своего рода уникальной. С Тен можно потренироваться в использовании оружия, с Рок Ли — чистое тайдзюцу и выносливость, а с Неджи — уникальный стиль боя с использованием додзюцу.       Сейчас все должно было идти как в прошлые разы. Сначала разминка, потом бег, дальше спарринг, а если повезет — сенсей лично с тобой поборется, и хоть ты будешь в проигрыше, зато сколько знаний.       Но Гай-сенсей в этот день был особенно воодушевлен — даже больше обычного. Он хитро поглядывал на нас, и Такахаши, давно знавшая своего учителя, уже тяжело вздохнула.       — Бег вокруг полигона на полной скорости с использованием чакры — один круг, после — один круг без использования чакры. Побежали!!!       Я должна была догадаться. Я медик. Я слышала о подобных случаях, но в моменте не сообразила. Уже после второго круга я почувствовала странную заторможенность в теле, словно рефлексы начали меня подводить. На четвертом круге мне казалось, будто тело горит в буквальном смысле, хотя, касаясь себя, я понимала, что кожа холодная. Потом будто огонь внутри потух, и все сконцентрировалось в животе — и меня вырвало.       По телу тёк пот, было тяжело дышать, хотелось прохлады, а живот скручивало такой болью, что я чуть не расплакалась. Казалось, будто я просто отравилась, но это было не так.       — Сакура! — улыбнулся джоунин, подходя к нашей группе. Он излучал такое счастье и гордость над моей ослабленной тушей, что захотелось его ударить. — Ты долго держалась. Просто с непривычки организм всегда так реагирует, поэтому совет: сейчас встань и снова пробегись на полной скорости. Поверь, это единственный способ.       Он был прав. Чакра — это жизнь. Она циркулирует в организме постоянно, не останавливаясь. Поэтому такая тренировка и стала настоящим испытанием. Когда мы бежали круг на полной скорости с использованием чакры, мы фактически включали ее на максимум, а потом, на втором круге, резко приостанавливали. Организм на подобное взбалтывание отреагировал вполне характерно: решил все внутри перекрутить — и вот результат, рвота.       Я встала и побежала. И — о чудо — боль и все симптомы исчезли мгновенно, будто я не сидела только что на коленях, скрюченная и бледная.       — Почему я так отреагировала? — пробормотала я в пустоту, глядя на свои уже не трясущиеся ладони. — Мы, ирьёнины, часто используем подобное: запускаем скальпель, потом резко выключаем и снова запускаем лечение.       Но мои мысли не успели оформиться в ответ — сзади послышался голос:       — Ты неправильно сравнила. Чакра в медицине все-таки направлена непосредственно на руки, а канал чакры в руках идет немного иначе — он берет лишь часть из центра, в отличие от ног. С годами подобное включение и выключение перестанет тебя беспокоить. Просто с непривычки пошла такая реакция.       Это был Неджи. Он вообще бывал весьма разговорчив, особенно когда речь заходила о техниках или каких-то фактах. Я бы не сказала, что он зубрила, но определенная осведомленность в нем чувствовалась. Обернувшись, я увидела его активированный Бьякуган. Он тут же расслабился.       — Ты можешь в одной руке сделать Шосен, а в другой — скальпель.       Я подняла брови. Он вздохнул.       — Пожалуйста.       — Ну, раз настаиваешь, — не без улыбки ответила я и сделала.       Хьюга включил Бьякуган, потом выключил и, не сдержавшись, цокнул языком.       — Хе-хе, у Неджи-куна после проигрыша тебе теперь неоднозначное отношение к медицине, — ухмыльнулась подруга, подходя к нему и закидывая руку ему на плечо.       На этот жест парень отреагировал слегка скривившимся лицом, будто все ему тут что-то должны.       — Это сугубо полезный интерес для клана Хьюга, — твердо сказал он, не убирая руку сокомандницы. — Меня до сих пор поражает, что Бьякуган не видит разницы именно между скальпелем и Шосеном.       — Вы же не можете знать, какие техники будет использовать шиноби в бою, ведь так?       — Нет, — ответил он, — но мы можем предполагать, сколько чакры на нее потрачено, и от этого строить весь бой. Иногда чакра имеет оттенок, предвещающий сильный всплеск, и можно даже понять, какая стихия будет задействована. Но медицина абсолютно одинакова, хотя техники разные: одни могут лечить, другие — резать.       Он бросил взгляд на свое уже давно зажившее запястье, пострадавшее в нашем бою.       — Но Бьякуган не может читать мысли, Неджи, — хмыкнула я. — У нас, ирьёнинов, есть такое понятие: все травы — это яд, но если правильно подобрать дозировку, то он может превратиться в лекарство. Какие у меня в моменте мысли — к тому и будет вести моя техника.       Тренировка закончилась.       Возвращение домой после трудного дня всегда было отдушиной. День клонился к вечеру, и я уже хотела просто принять холодный душ и лечь спать, как еще на пороге услышала, что мама сверлит отцу мозги:       — Кизаши!!! Ками меня наказала таким мужем! Я же просила купить соевый соус и подсластитель. Что непонятного?       — А я говорю: два магазина обошел — сказали, не было завоза.       Я устало прикрыла глаза и, решив не заходить домой, села на крыльцо, облокотившись на дверь.       Рис в Конохе появился. Пятая все-таки пошла на уступки некоторым странам и закупилась рисом практически с запасом на год. Как раз наши поля восстановятся и вырастет новый урожай. Но, видимо, что-то недорасчитали — мы столкнулись с другой проблемой, и она была прямо-таки раздражающей.       Закупка всего остального. Сахар, соль, различные виды соусов, некоторые аксессуары к одежде, бытовая краска. Раньше все это привозили, а если хотели что-то уникальное, ехали непосредственно в столицу и набирали там. Сейчас с этим появились трудности.       Прошло восемь месяцев с тех пор, как покинул деревню Наруто, и десять — как ушел Саске. Жизнь настолько изменилась и каждый раз подсовывала что-то новое, что обычный люд не успевал реагировать. Все-таки тема еды была болезненной. Цунаде, естественно, реагировала так, как и подобает главе деревни, — стала ждать в надежде, что все как-нибудь разрешится само. Но Коноха не могла предоставить деньги именно сейчас.       Я услышала шаги отца: он вышел на крыльцо, тихо прикрыв за собой дверь. Несколько секунд просто стоял, потом тяжело опустился рядом со мной.       — Устала?       — Есть немного, — ответила я, не открывая глаз.       Кизаши хмыкнул и замолчал. Снизу, с улицы, тянуло вечерней прохладой, и где-то вдалеке лаяла собака — кажется, из квартала Инузука. В такие минуты Коноха казалась почти прежней.       — Я завтра поеду в Танзаку, — сказал он наконец. — Возьму у старого Хаямы со склада соевый соус, заодно подсластитель и, может, немного сахара. Все равно ткань нужно отвезти.       — А мама знает?       — Пока нет, — он усмехнулся. — Пусть остынет. Ты же знаешь ее: покричит и перестанет.       Я кивнула. Знала.       — Сакура, — вдруг сказал он другим тоном, — я тут подумал…       Я открыла глаза. Кизаши смотрел прямо перед собой, на рисунок трещин в деревянном полу.       — Если тебе совсем тяжело, ты можешь не ходить в больницу. Я пока справляюсь, да и твоя мама хочет куда-нибудь устроиться. Ты ведь еще ребенок, а уже работаешь как взрослая.       — Пап, — я выпрямилась, — я чуунин. Мне четырнадцать. Я не перетруждаюсь.       — Врешь, — спокойно ответил он.       И вот тут мне стало обидно. Потому что он был прав. Потому что я действительно уставала — не физически, нет, к этому я давно привыкла. А вот от того, что все шло кувырком, что Наруто неизвестно где, что Саске ушел, что в деревне вечно что-то было не так, — уставала постоянно. Когда все это закончится?       — Я справлюсь, — сказала я твердо. — И ты справляйся. А соевый соус купи.       Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом взъерошил мне волосы, словно я мальчишка.       — Договорились.       

***

      — Ты не понимаешь! — Ино хлопнула ладонью по столу. — Она из Отогакуре. Она была с теми, кто напал на Коноху. Почему мы должны терпеть ее здесь?!       Иноичи сидел напротив — без халата, в домашнем кимоно, с кружкой чая, которую так и не поднес ко рту. Он не перебивал. Ждал, пока дочь выдохнется, и только потом заговорил — спокойно, как с равной:       — Я понимаю твою злость. Но она никого не убила из наших. Мы проверили все — семь месяцев, каждое воспоминание. Ни одного эпизода.       — И что? Этого достаточно?       — Достаточно, чтобы не казнить. Недостаточно, чтобы отпустить.       Ино стиснула зубы. Ее бесило даже не то, что Таюя жива. Ее бесило, что Шикамару — Шикамару! — почти каждый день заходит в ее камеру и садится играть в сеги. Как будто так и надо. Как будто она не враг.       Этот вечный лентяй неожиданно проявил настоящее трудолюбие в подобном деле и шел к этой девке в приподнятом настроении. Просто замечательно!       Иноичи заметил этот взгляд.       — Ты не поэтому злишься, — сказал он мягче. — Тебя задевает другое.       — Не поэтому?! Ты хоть понимаешь…       — Понимаю. Но тебе не станет легче, если ее запрут на десять лет.       Он поставил кружку на стол.       — Скорее всего, ее отпустят. Под присмотр. И она останется в Конохе. Возможно, ей дадут шанс. Работа найдется, люди сейчас нужны.       — Шанс? — Ино криво усмехнулась. — Просто так? Она — враг, папа.       — Она — ребенок, Ино. Как ты. Как Сакура. Как Шикамару.       Ино хотела ответить, но все же промолчала. Слова отца застряли где-то внутри, и это злило еще больше. Она развернулась и вышла, не попрощавшись. Но в коридоре остановилась.       «Ребенок». «Пожалеют».       Ненавидела, когда он был прав. Она еще со всем разберется. И с Шикамару тоже. Не дай Ками, он влюбился. О нет, этого она не переживет. Еще не хватало влюбиться во врага.       

***

      В приемную Хокаге набилось человек пятнадцать. Я стояла чуть позади Цунаде, у стены, и молча считала про себя, сколько из присутствующих хотя бы раз лечила. Выходило — почти всех.       — Мы понимаем ваши трудности, — говорил мужчина с залысинами и в заляпанном мукой фартуке, — но поймите и вы нас. У меня кондитерская в центре. Третий месяц не могу закупить нормальный сахар. Люди хотят моти, хотят данго, а мне не из чего их делать.       — У нас та же история, — подхватила пожилая женщина, владелица ресторанчика возле квартала Нара. — Рис есть, мясо есть, овощи есть. А соусов нет. Приправ нет. Вы понимаете, что такое лапша без соуса? Это все равно что рамен без бульона.       Цунаде сидела за столом, сложив руки перед собой. Лицо у нее было спокойное, почти каменное — таким я видела его только на собраниях со старейшинами.       — Я услышала вас, — произнесла она, когда гул голосов немного улегся. — Проблема известна. Но денег в казне сейчас нет. Мы можем либо закупить продукты, либо выплатить компенсации семьям погибших при нападении. Я выбрала второе. Если кого-то это не устраивает — скажите прямо.       В комнате повисла тишина. Женщина с передником поджала губы. Мужчина в фартуке отвел взгляд.       — У меня семейная лавка с жареной рыбой под соусом команикусэ — он продается только в столице, — чуть не взвизгнул толстяк в дорогом кимоно. — И вы предлагаете мне сейчас подавать рыбу без него?! Да я лучше убью себя, своих детей и новорожденного внука, чем буду подавать рыбу в таком виде! Так гордая фамилия Ито избавится от позора!       Я не удержалась и закатила глаза — благо никто не заметил. В этой деревне все были такими: дай им повод — и они тут же совершат самоубийство ради чести. Не удивлюсь, если кровавая бойня в квартале Учих произошла потому, что кто-то опозорился и они решили коллективно друг друга вырезать.       Минута черного юмора. Наверное, это нервное.       — Я не говорю, что все останется как есть, — продолжила Цунаде уже мягче. — Мы ведем переговоры. Но вы должны понимать: сладости — не оружие, не лекарства и не рис. Сейчас деревня не может позволить себе закупать подсластители по ценам, которые выставляет столица. Если у кого-то есть альтернативные поставщики, я готова выслушать.       Снова тишина. Потом заговорил мужчина, который до сих пор молча стоял в углу, — высокий, с седыми висками, в простом темном кимоно:       — Моя семья держит чайную на окраине. У нас свой мед, свои травы. Мы готовы делиться. Но если через месяц мы не получим сахара, нам придется закрыться.       — Месяц, — кивнула Цунаде. — Я вас услышала.       Народ начал расходиться: кто-то молча, кто-то продолжая ворчать себе под нос. Старуха, уходя, бросила через плечо:       — Старый Хокаге такого бы не допустил.       Цунаде не ответила. Только сжала пальцы под столом так, что побелели костяшки. Я это заметила, но вида не подала. Подобные разговоры сейчас звучали практически везде — даже в общественной бане то и дело вспоминали Хирузена.       — Вот так и работаем, — произнесла Хокаге, когда за последним посетителем закрылась дверь. — Хочешь совет, Сакура? Иди в чуунины по медицинской линии. Не лезь в начальники.       — Я уже чуунин, — напомнила я.       — Я не про звание.       Она взяла со стола стопку бумаг и протянула мне:       — Вот список складов, где еще остались запасы меда и патоки. Пойдешь завтра с Неджи — пусть разомнет глаза. Раздадите по магазинам. Хоть что-то.       — А вы?       — А я пойду пить саке и делать вид, что меня это не касается.       Я взяла бумаги. Хокаге уже не в первый раз говорила о своей беспомощности почти шутливым тоном. Но за этот год я научилась слышать то, что пряталось под этой интонацией: усталость, упрямство и нежелание сдаваться.       — Цунаде-сама, люди ведь могут сами скинуться и отправить пару свободных шиноби закупить все необходимое.       — Нет, Сакура, так это не работает. Тут нужна логистика и защита груза. Одного соевого соуса и тростникового сахара потребуется минимум на три телеги, а есть еще кремы и всякие масла. В итоге по цене для Конохи выйдет то же самое, — устало сказала женщина.       — Понятно.       Оставалось лишь согласиться. Я не стала спорить не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что Цунаде-сама была права. И от этого становилось особенно паршиво.       В моей прошлой жизни такие проблемы решались просто: пришел в магазин, купил что нужно — и все. А здесь целая деревня, полная шиноби, способных ходить по воде и пускать огонь изо рта, не могла достать сахар. Не потому, что его не существовало. А потому, что между Конохой и любым товаром теперь стояли границы, пошлины, чужие деревни, нехватка людей и вечная нехватка денег.       Я вдруг подумала: вот Наруто сейчас сказал бы что-нибудь вроде: «Значит, надо просто пойти и достать этот соус, даттэбайо!» — и, возможно, действительно бы пошел. А Саске только фыркнул бы и назвал его идиотом. Но оба были где-то далеко, и фыркать было некому.       Я посмотрела на Цунаде. Она сидела, подперев голову рукой, и смотрела в бумаги так, будто хотела прожечь их взглядом. Под глазами залегли тени, и даже ромбик на лбу, казалось, потускнел.       И я вдруг подумала: а ведь она тоже когда-то была просто девчонкой, которая хотела лечить людей. А теперь решает, где взять соевый соус для целой деревни. И никто не скажет ей спасибо.       — Есть еще мед с пасек клана Абураме, — сказала я вслух, скорее себе, чем ей. — Если договориться с ресторанами, можно временно заменить сахар в десертах. На вкус будет не то же самое, но лучше, чем ничего.       Цунаде подняла на меня взгляд, и в нем мелькнуло что-то похожее на интерес.       — Думаешь, согласятся?       — Если подать это не как замену, а как «особое предложение месяца» — традиционные сладости Конохи на меде Абураме, — то, может, и да. Люди любят, когда звучит гордо.       Она хмыкнула и откинулась на спинку кресла.       — А ты умеешь договариваться, Харуно. Ладно, займись этим завтра. Назначь встречу с рестораторами. Ну и с Абураме тоже — пусть выделят пару человек для переговоров.       — Сделаю.       Я коротко поклонилась и уже собиралась уходить, когда Цунаде добавила мне в спину:       — И не вздумай говорить, что это твоя идея. Скажи, что приказ Хокаге.       — Почему?       — Потому что приказы выполняют, а идеи обсуждают. А у нас нет времени на обсуждения.       — Мы справимся, — сказала спокойно я. — Не впервой.       Цунаде хмыкнула и потянулась за бутылкой.       — Вот за это ты мне и нравишься, Харуно.       Я кивнула и вышла. И только в коридоре позволила себе маленькую, почти незаметную улыбку. Все-таки не все так плохо, если тебе есть что предложить.       

***

      Все стало плохо ровно через неделю.       Все наши идеи разбивались об асфальт, как стекло. Люди возмущались. Если после пропажи риса они ходили словно побитые собаки и только шептались между собой, то исчезновение далеко не первостепенных продуктов словно сорвало их с поводка. Гул на ярмарке стоял ужасный: каждый говорил громко, будто пытался перекричать остальных.       — Где это видано, чтобы рис подавали без соевого соуса?!       — Да над нами вся Страна Огня смеется!       — Даже в войну такого не было, чтобы данго подавали без подсластителя!       Правильно говорят: бунты начинаются не из-за невозможности купить хлеб, а из-за невозможности купить торт. Отсутствие хлеба — признак голода, а отсутствие торта — признак раздражения. У людей есть базовая потребность, и, когда она закрыта, им хочется большего; если этого не дают — начинается недовольство.       В данном случае происходило именно это. Все как один решили коллективно ходить к Пятой — ежедневно, по десять человек. Из-за такой наглости женщина даже выставила охрану. Все твердили, галдели, хотели выместить на ком-нибудь свой гнев, и новенькая Хокаге была идеальным вариантом. Неожиданно все стали невероятно смелыми, раз позволяли себе колкости в сторону одной из Великих Саннинов.       Но не мне их осуждать. Я неожиданно для себя тоже увидела в этом некую трагедию.       Из-за длинных волос я постоянно перевязывала их или как-нибудь закалывала, и тут что ни день, то резинки рвутся, а заколки ломаются или теряются. Я побежала в местный магазин, но продавщица только развела руками: мол, товара нет.       Вы понимаете? Нет заколок и резинок. М-да. Когда все вокруг начинают коллективно выть, хочется и самой присоединиться.       По пути на работу я решила купить моти. Продавец с жалобной миной сообщил, что у него скидки. Я сначала не поняла, к чему такая щедрость, но стоило надкусить кусочек — и я почувствовала абсолютную серость. По-другому это было не назвать.       Моти оказались безвкусными.       И меня накрыло раздражение.       

***

      Цунаде любила раннее утро. Несмотря на многочисленные попойки, она с благодарностью встречала каждый рассвет. Еще с детства, будучи беззаботной химэ с крайне хулиганистым характером, Сенджу любила выбегать на рассвете в домашний сад и бегать босиком по траве, собирая росу пальцами ног.       Сегодняшний день не стал исключением. Вчерашняя пьянка была отдушиной после бесконечных разговоров с жителями Конохи, но Цунаде умела оставаться трезвой, когда требовалось. А сегодня требовалось.       Окна нараспашку. Холодный ветер подхватывал бумаги на столе, но не уносил их далеко — лишь слегка шевелил, словно перечитывая. Она стояла и смотрела на деревню. На деревню, которую основал ее дед. В которую ее семья вложила все силы. Которая теперь досталась ей.       А ведь когда-то какая-то старуха на границе с Суной предсказала, что она пойдет по стопам своих знаменитых родственников, что символ «Пять» станет ее наказанием и счастьем. Так и вышло. Правда, тогда Цунаде решила, что речь идет о комбинации из пяти карт в игре. У всех свои недопонимания.       Без стука вошел человек. Она сразу узнала его: Данзо никогда не скрывал чакру полностью, и ее можно было почувствовать еще за километр. Когда нужно — превращался в тень, а когда хотел обозначить свое присутствие — фонил чакрой так, что хоть нос зажимай.       Она даже не обернулась. Только услышала, как он сел в кресло перед столом.       — У Хирузена было много неудачных идей, мне хватит памяти, чтобы все их вспомнить. Но такого даже он не допускал. — Женщина молчала. Данзо продолжил все тем же холодным тоном: — Видимо, кабинет Хокаге превратился в проходной двор, раз сюда ежедневно забегает по дюжине человек и еще смеет что-то говорить без разрешения.       Пятая все так же смотрела в окно. Она не знала, что ответить. Поразительно, но именно с Данзо можно было хоть как-то вести беседу — в отличие от остальных старейшин, видевших в ней глупую девчонку, так и не окончившую академию. Шимура же видел соперника. И со временем она начала находить в этом даже что-то похожее на уважение.       Она бросила взгляд на цветок магнолии, подаренный Сакурой на день рождения. И почему-то подумала, что, возможно, сама Ками тогда направила ее по верному пути. Шизуне была верной спутницей, связанной с ней общим горем, но девушка не всегда до конца принимала ее сторону. Отстранив Като на время, Цунаде неожиданно поняла преимущество маленькой девочки. Харуно совершенно не интересовало, как именно поступает Цунаде и что об этом можно кому-то доложить. И именно в этом Пятая нашла отдушину и какое-то спокойствие.       — Мы так и будем молчать? — голос позади вернул ее мысли на землю, и она наконец повернулась.       — Что вы предлагаете? — ей показалось, что мужчина позволил себе тень улыбки. — Вы все-таки советник.       Улыбка исчезла.       — Предлагаю поднять налог. По-другому ты денег не найдешь.       Цунаде даже не попыталась скрыть удивление. Поднять налог? Да он издевается. Последний раз налог в деревне повышали еще до Второй мировой войны шиноби.       — Нет, — отрезала она. — Меня тогда вся Коноха принесет в жертву, а вам придется искать в и без того неспокойное время человека с хорошей и символичной родословной.       На последних словах она намеренно сделала акцент, прекрасно понимая, почему именно ее выбрали на роль Хокаге.       — Думаю, за все это время ты тоже что-то придумала. Поделись, — все тем же ровным тоном сказал Данзо.       — Я хочу использовать казну. — Мужчина приподнял бровь. — Казну Зеленого Мешка.       Теперь настала очередь удивляться Данзо.       Казна Зеленого Мешка. Такое название ей дал еще ее дед, когда основал деревню. Все было просто: казна предназначалась на случай, если на Коноху нападут и разнесут абсолютно все, включая половину населения, а на следующий день начнется новое нападение. Самый черный, самый последний день.       Как нетрудно догадаться, денег оттуда не брали никогда. Даже во время войн.       — Ты еще глупее, чем я думал, — спокойно ответил мужчина и перевел единственный глаз на портреты на стене. — Ты хочешь использовать эту казну для закупки сахара и резиночек. Да… такого позора я даже представить не мог. Твой дед вспорол бы себе брюхо, услышав подобное. Даже Тобирама-сама бы это сделал.       — Зато мы сохраним спокойствие в деревне. Люди перестанут волноваться и вместо болтовни начнут работать, — проглотив оскорбления, продолжила женщина, чуть повысив голос.       — Нет.       Данзо поднялся и развернулся к выходу, собираясь уйти без всякого разрешения.       — Ваш вариант посеет хаос.       — А твой, Цунаде, в будущем может обернуться катастрофой. Я серьезно тебе говорю: нужно просто поднять налог. Люди покричат, побунтуют, но смирятся — такова их природа. Если же ты тронешь казну, поверь: все старейшины и главы кланов, которые ежегодно вкладывают туда деньги, встанут грудью и отрежут твою милую голову даже не поморщившись. Подними налог и пережди бурю.       Он ушел.       Цунаде тяжело опустилась в кресло и зарылась руками в волосы.       На следующий день она официально объявила о повышении налога. Люди кричали, возмущались, чуть ли не плевали ей в лицо, но, как и сказал Данзо, — побушевали и смирились.       Этот мужчина оказался прав.