Часть 1

- Что?.. Лера тут же осекается, но поздно – сказанное обратно не загонишь. Стыдно становится едва не до слез. Молодец, Валерия, а еще пятый курс, будущий врач... Вот придет к тебе пациент, начнет про симптомы рассказывать, про травмы, а ты ему с отвалившейся челюстью и глазами по пять копеек – «Что???». Даже интересно, сколько ты на работе продержишься – с таким-то подходом. Голосок внутри нашептывает, что с данной конкретной травмой пойдут куда угодно, но точно не к офтальмологу, только от этого не легче. Волков, к счастью, на Лерино изумление никак не реагирует: наверное, думает, что ее в бою слегка контузило, с кем не бывает. Поэтому флегматично перечисляет заново: по лицу били, по ребрам били, в живот били, спину порезали, насильственные действия сексуального характера совершили… Выражается он, ясное дело, другими словами, но у Леры в голове почему-то именно так. Откуда это вообще вылезло? Из УК? Господи, должно быть, и впрямь контузило… Они в условно безопасном месте, спальня просторная, только темно – нужен свет поярче, на кровати втроем уместиться можно, но пока на ней один Волков, капает на подложенные полотенца кровью и водой после душа, да Лера на краешке – собирает анамнез. Как может. Разумовский усвистал куда-то в недра квартиры за аптечкой, и его нет так долго, что придет, наверное, с аптечным киоском на горбу или с экипажем скорой на буксире. С этого станется. Лера не уверена, хочется ли ей, чтобы он вернулся поскорей или чтобы дольше не возвращался. Надо включить свет. Волков от вспыхнувшей лампы морщится – выглядит паршиво и чувствует себя, должно быть, так же. Больше всего Леру беспокоит налившийся кровью глаз, но без инструментов ее диагностические возможности ограничены. А еще ей совершенно точно понадобятся перчатки. И, наверное, вазелин? Черт, куда запропастился Разумовский? Волков, кто бы сомневался, упирается рогом. - Посмотри глаз, – говорит он ровно. – Обработай порезы. И… – вздыхает, снова морщась, – ребра надо стянуть. Остальное несущественно. Жопа для него, значит, несущественна? Лишняя? Три штуки запасных на балконе лежат? Лера начинает злиться, потом заставляет себя успокоиться, делает осторожные неглубокие вдохи и выдохи. Как там ее собственные ребра, кстати? Шутка ли – с такой высоты загреметь… А Волков… Надо быть снисходительнее. Конечно, он стесняется. Ему стыдно – ничего удивительного. Посмотрев на абсолютно спокойного Волкова, Лера начинает подозревать, что стыдно здесь только ей. И снова злится. - Внутреннее кровотечение, – выдает она угрожающим тоном. – ЗППП… Не то чтобы в ее силах сделать что-то существенное – что с первым, что со вторым, но… - Вад был в резинке, – невозмутимо возражает Волков. – И пользовался смазкой. Чудесно, они еще и знакомы. Прямо как в брошюрке со статистикой – столько-то процентов изнасилований совершается людьми, которых жертва хорошо знает. Точную цифру Лера не помнит, но там определенно было много, гораздо больше половины. Злость крепчает. Значит, был в резинке. Со смазкой. А еще с розой, шампанским, целовал в щечку и называл «любимый». Только ты согласия не давал и даже сопротивляться не мог – вот что главное. Остальное – детали. Долбануть Волкова по дурной башке мешает лишь понимание, что ей же потом эту башку и лечить. Сразу после жопы. Но что-то на Лерином лице все же проступает, потому что Волков ерзает и говорит: - Ты драматизируешь. Лучше хером в задницу, чем ножом в печень. Не смертельно. Если это была попытка разрядить обстановку, то на редкость фиговая. Пальцы сами сжимаются в кулаки, и Лера прячет их за спину – во избежание. Напоминает себе: надо быть снисходительнее. Волкову плохо, ей тоже плохо, они все в стрессе. Надо быть терпеливее. - Дай убедиться, что все в порядке, и я от тебя отстану, – обещает она. - У тебя не та специализация, – отвечает этот говнюк вроде бы даже с улыбкой на разбитых губах. – Глаза на другом конце находятся. Пожалуй, прошлая попытка в юмор была еще ничего. Обычно так сильно Леру выбешивает только Разумовский, но Разумовского здесь нет (на Марс он, что ли, за гребаной аптечкой полетел?), и Волков решил временно перехватить знамя. Или это заразно. Передается каким-нибудь путем… В лучшем случае – воздушно-капельным. Лера звереет. - Мне не нужна специализация, чтобы понять, порвали тебя на британский флаг или нет! – рычит она, офигевая от собственной наглости. – Если ты не перестанешь плевать на свое здоровье, я тебе глаз на жопу натяну. Тогда все окажется на правильных концах? - Действуй, ma chérie, – произносят сзади прежде, чем Волков успевает хоть как-то отреагировать. – А я подержу, чтобы не дергался. Разумовский с увесистой коробкой в руках подпирает косяк плечом. Кто знает, сколько он вот так стоит, но самое главное, надо полагать, услышал. Волков оценивает превосходящие силы противника и благоразумно капитулирует. Умница. Хороший мальчик. Натягивая перчатки, Лера судорожно соображает, как бы пациента поставить… положить. Из коленно-локтевой, наверное, рухнет. Тогда на бок. Еще и ребра эти… Знания в нужной области, и без того небогатые, от переживаний выветриваются окончательно. Может, притвориться, что ей вот прямо приспичило, сбежать в туалет и погуглить? Нет, нельзя. Волков передумает, придется ловить его по всей кровати, как-то скручивать, а ему и так досталось… Как и ей самой, впрочем. Разумовский садится в изголовье – будто в самом деле собрался держать. Молчит, под руку не лезет, свет не загораживает, но Лера на секунду задумывается, не попросить ли его выйти, чтобы не смущал. Ее, не Волкова. Если честно, Лера сама бы с удовольствием вышла, да вот засада… «Мама, я не хочу в школу! – Вовочка, надо, ты же директор». Ха-ха. - А меня изнасиловали в тюрьме, – вдруг заявляет Разумовский. Упс, перехвалила. Лера может собой гордиться: первая ее мысль целиком и полностью профессиональная. Хотя нет, первая ее мысль целиком и полностью нецензурная. Зато вторая действительно профессиональная: какого черта ляпать это именно сейчас, когда у нее пациент, и палец в пациенте, и пациенту надо бы расслабиться, а такие новости расслаблению не способствуют? Третья мысль тоже вполне альтруистична: Разумовский всерьез думает, что Волкову от этого знания лучше станет, что ли? И только четвертая мысль посвящена себе любимой: вот и каюк Лерочке, Разумовский решил прикрыть лавочку под названием «Чумной Доктор» и от нее избавиться. Иначе с чего ему вываливать компромат? Страдать по этому поводу некогда: Волков ожидаемо напрягается, и Леру подмывает запулить в кое-чью рыжую морду тюбиком вазелина. Вместо этого она уверенным тоном приказывает Волкову потужиться – без особой на то надобности, просто ей надо что-нибудь сказать. И чтобы Волков перестал уже зажиматься. *** В машине тепло, мягко, и Леру здорово клонит в сон – благо что Разумовский достаточно оправился, чтобы сесть за руль, а значит, можно и вздремнуть. Но она не спит, перебирает в голове назначения – ничего ли не перепутала, не забыла. Гуглит медикаментозную профилактику ЗППП. Если презерватив и вправду был, шансы подхватить что-то у Волкова невелики, но все же есть. Лучше перестраховаться. Все равно ему антибиотики пить... И анализы сдать в любом случае не помешает, можно ведь и анонимно… Одна радость – физических последствий действительно по минимуму, разве что пара гематом, даже странно. Лера вспоминает огромного блондина с прозрачными глазами убийцы, который, как щенка, вздернул ее в воздух и швырнул с лестницы. Вздрагивает, кривясь от прокатившейся по избитому телу тупой боли. О чем это она? Да, странно. Измолотил Волкова чуть ли не в кашу, а как до секса дошло – отчего-то осторожничал? Лера встряхивает головой и тычет пальцем в экран, отправляя Разумовскому в личку список препаратов. Ну осторожничал и осторожничал, это ведь хорошо, что разрывы лечить не надо. Ей-то какое дело, в конце концов. - Он слишком спокойный, – говорит Разумовский. Это не вопрос, но некая доля вопроса в интонациях звучит, и Лера жалеет, что не притворилась спящей. Проктологом она уже поработала. Теперь психолога изображать? Кто из них, в конце концов, с Волковым ближе и дольше знаком? Ну откуда ей знать, почему он не бьется в истерике? Может, у него острый шок так проявляется. Может, шок уже прошел, и Волков в эту самую минуту ползет в кухню за ножом вскрывать вены… На этой изрядно дурацкой мысли Лере хочется крикнуть Разумовскому разворачиваться и гнать обратно, но она вспоминает, в каком состоянии они оставили Волкова, и переводит дух. Если Волков сейчас и способен куда-то ползти, то разве что во сне. Не совсем здоровом и естественном, но без сомнения крепком. А может, Волкову и в самом деле до лампочки или почти до лампочки. Как он там говорил? Лучше хером в задницу, чем ножом в печень. Все, что нас не убивает, делает нас сильнее и бла-бла-бла. Сомнительное такое утешение, если подумать, но кому-то, наверное, помогает. - Люди реагируют на травматические ситуации очень по-разному, – ворчит Лера, когда молчание затягивается. – Это индивидуально. Одно и то же разными людьми воспринимается неодинаково. Кто-то отряхнется и дальше пойдет, кто-то будет долго и трудно вставать, кто-то ляжет и больше не встанет. Представь замки и ключ. Люди – замки, ситуация – ключ. К одному замку ключ подойдет, в другом застрянет, а в третий вообще не влезет, как ни пихай. Разумовский внимает, будто ему откровения преподносят, а не втирают прописные истины. А Лера… Лера так устала, что не может удержать язык за зубами. - Ты… – начинает она. – Ты правду про тюрьму сказал? Тут же захлопывает рот. Отличный вопрос, сто баллов Гриффиндору! Конечно же, Разумовский соврал – просто решил поддержать боевого товарища. Такими вещами ведь по десять раз на дню шутят, да? - Я не уверен, – медленно отвечает Разумовский, и Лера чуть не роняет телефон. - В смысле? Разумовский сосредоточенно вглядывается в освещенную фонарями ночную дорогу. - Я этого не помню. Вместо меня был Птица, он согласился под них лечь. Я не знаю зачем. Может быть, мне назло. Он им позволил… а потом всех убил. Разорвал на куски, разукрасил стены их кровью. Меня сразу перевели в одиночку и долго держали на препаратах. Так что я не помню ни процесса, ни последствий, все равно все болело. Птица позже показывал мне это, как кино, но… Легко было представить, что все не по-настоящему. Не со мной. Что-то вроде дипфейк-порнографии. У Леры ноют зубы. Возможно, Разумовскому надо выговориться, но ей этот разговор совершенно не нравится. Ей вообще из последних событий мало что нравится. Ежась от неловкости, она смотрит в окно и удивленно хмурится. - Куда мы едем? Ко мне домой в другую сторону. - А мы не к тебе домой, мы в больницу, – покладисто отзывается Разумовский. – Тебя сбросили с высоты, забыла? Как же, забудешь такое! Но ведь все не так уж плохо… Уж сотрясение она бы у себя точно не проворонила. - Зачем? – пытается спорить Лера. – Я не… И умолкает: Разумовский смотрит на нее, на бледном трагически-красивом лице расплывается мерзкая ухмылка. - Ma chérie, – мурлычет он, – как же так? Разве можно плевать на свое здоровье? Или тебя подержать, чтобы не дергалась? Да чтоб его! Это же совсем другое! - На дорогу гляди! – рявкает Лера и, красная как рак, отворачивается к окну. Разумовский, хмыкнув напоследок, включает музыку – какую-то классику, торжественную и печальную. Как на похоронах, честное слово, сердито думает Лера, но мало-помалу начинает зевать, клюет носом. Упирается лбом в прохладное стекло, прикрывает глаза. Теперь, пожалуй, можно и вздремнуть. Она заслужила. Денек выдался не из легких…