Яков

      У Якова был необычный взгляд.       Это был не тот высокомерный, заносчивый и самодовольный взгляд всех тех белых магов, что ей приходилось встречать на своем пути. Особенно подобной «болезнью» страдали волшебники нового поколения — чародеи равновесия. Хах, было бы чем гордиться, — те же самые привратники, разве что полномочий чуть больше да название заурядное. О нет, взор этого русского шотландца казался совсем другим, и дело даже было не в цвете глаз.       Однако, цвет так же привлекал внимание Виолет. При первом впечатлении невнимательному наблюдателю могло показаться, что радужка Его Сиятельства имеет обыкновенную светло-карюю окраску, но это была правда лишь отчасти. При ярком свете она приобретала золотистый, почти что уходящий в светло-оливковый, оттенок, — Визард потребовалось много времени, чтобы понять, что это не обман зрения и что ей не померещилось.       Так и… почему же его взгляд был каким-то особенным?       В этом взгляде была неестественная для людей высокого положения простота — Яков видел в ней равного себе. Нет, не по силе или другим каким-то способностям, но в существе. В первую очередь она — человек, и только потом колдунья и магистр темной магии. За все время своего изгнания Виолет уже, кажется, позабыла, что значит ощущать себя равной другим.       Но не только это удивляло Визард. А именно — непривычная для всех волшебников приземленность. Будто он никогда не видел, не знал, не верил в волшебство. Словно не было в этом мире никакой магии, а его статус чародея равновесия — обыкновенный чин, звание или должность, которую нужно исполнять. Брюс надеялся только на себя, на свои физические и умственные способности, нежели на магические, — в этом она убедилась, будучи на некоторое время заключенной под его охраной в башне.       И… Кое-что еще для Визард оставалось пока загадкой.       Да, она видела этот портрет. И видела, как он мельком смотрел на него иногда и сколько эмоций читалось в этих глазах.       Боль. Нескончаемая, хоть и давно прошедшая, притупленная и почти забытая, но все еще боль. И сожаление. И когда Яков наконец отворачивался, — нет, скорее с горечью отрывал взгляд, — замечал, что она изучает его, и поднимал на нее глаза, Виолет всем своим существом ощущала, через какой кошмар, пусть и не знала, какой именно, он прошел. Ощущала всю силу и мудрость, которую невозможно обрести за столь короткое время.       Он ведь такой молодой… Так почему же он смотрит так, словно прожил несколько жизней за одну?