Primal doll

      Эта Аврора или Джасмин, тупая, блин, пизда, с каким-то диснеевским именем раз сказала, что Карл — первобытная куколка.       — Такой красивый, — сказала она. — Распахнутые глазки и вздернутый носик, и все такое милое, но что-то не так.       Фиона тогда засмеялась, а Джимми сказал, что это из-за ме-зи-аль-ного прикуса. Типа нижняя челюсть выдается вперед.       — Хорошие новости, — сказал Джимми. — Еще можно все исправить.       Стоматология — полная хуйня. Тед Банди любил кусать этих шлюх за задницы, ему въебнули вышку по слепку зубов. Карл долго думал, что лучше: приметный ме-зи-аль-ный прикус или привод в стомат?       Плохо выходило и так и этак, но про брекеты вообще-то любопытно, так что он согласился. Тем более, что лаве на стомат ему за просто так больше никогда не отвалят.       А если зубы не встанут на место, тоже ничего — Карл вырастет и будет носить золотые грилзы, как все крутые черные чуваки.       Те же брекеты — почти что грилзы. Брекеты это так: челюсть стягивает, боль и давление отдаются в голове. Потом привыкаешь, а зубы тем временем становятся на место. Потому что на них давит. Кости сдавлены.       Круто.       Джимми говорит, что полностью такой прикус все равно не исправить, но будет лучше: это точно.       Карлу нравится давление. Нравится ощущение. Зубы стя-я-я-ягивает.       А дядя Патрик хочет спиздить их дом.       У Карла все руки искусаны, это крысы. Он ловит их в подвале, где всегда темно и сыро. В темноте кажется, что в руки вонзаются иглы от шприцов. Как прививка или как ширево: Карлу нравится играть и в то и в другое. Дженни из пятого класса он уколол иголкой и сказал, что теперь у нее внутри СПИД. Это игра в доктора и игра в ширево — два в одном.       Чтобы точно рассчитать дозу для еблана Патрика, Карлу приходится ебнуть штук десять крыс. Он их ловит, они кусают его руки. Если свезет, крыса не убежит, и Карл не свернет ей шею по случаю.       Наконец (жизнь — борьба, как говорит Фиона), он вталкивает им в глотки размоченные катышки из хлеба с крысиной отравой внутри.       Они, суки, не жрут.       Они кусают руки.       Потом Карл подвешивает их за хвосты к бельевой веревке, привязывает крепко, проволокой, чтоб не упали. Он садится на пол, который так зябко пахнет сырой землей, и ждет.       Судороги — самая веселая часть. Еще иногда они блюют кровью.       Мама рассказывала, что в школе однажды, поссорившись с подружкой, выпила жидкость для прочистки труб, пришла на урок математики и блеванула кровью прямо на эту суку.       Карл думал напоить еблана Патрика жидкостью для прочистки труб, но у нее есть вкус, а у крысиного яда вкуса нет.       Судороги.       Смерть.       Судороги похожи на индейские танцы из мультика.       А бледность кожных покровов на крысе не проверить, да и фонарик у Карла слабый.       Жаль только, что Патрик умрет в больнице. Карлу хотелось бы подвесить его, как крысу, на ту ебаную бельевую веревку, которая его выдержит.       И посмотреть.       ***       Господь, пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться.       На парковке так желто, ну так желто — такой странный нездешний свет. Ночью на больничной парковке неожиданно пусто. Карл плюется, во рту уже этот горький привкус, хотя его еще нет. В больнице пахнет так. Но еще не пахнет.       Господь, пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться.       Карл слышал такое на благотворительном обеде, а еще там потом корзинки дали со жрачкой.       Лип сказал, что Бога не интересует белое отребье вроде Галлагеров. Богу плевать. Но в церкви говорили всякое перед тем, как раздать макароны. Надо было послушать.       Господь, пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться.       Ну разве что хотелось бы салат со сникерсом. Такой с жирными сливками и хрустящими зелеными яблоками.       И немного сиг, но чтоб не тонких сиг ни в коем случае.       И чтобы папа не умирал.       Чтобы папа не умирал.       Машинка для бритья, она такая розовая, и как минимум один раз Карл видел, как Фиона бреет ею лобок.       Она жужжит, в остальном — в палате тихо. Не пищат пищалки, которые там обычно пищат. Дыхания отца почти не слышно, и просыпается он не сразу.       Однажды отец сказал Карлу, что у него рак. Потом Карл вылечился, потому что отец побрил ему голову, и в череп проникало солнце, оно прогрело мозги, и опухоль скукожилась.       Карл заразился раком от бабушки.       Умирать было страшно, он умирал целых две недели. Когда умрешь, то больше никогда не будешь любимым. И если заболеешь — никто не даст тебе "Тайленол". Здесь, в Чикаго, в восемьдесят втором семь человек умерли, отравившись "Тайленолом". Потому что в "Тайленоле" не было "Тайленола". Там был цианид.       А отравителя так и не нашли. Наверное, потому что он никогда не ходил к стоматологу.       Карл теперь понимает, как это — умирать. Никто не вспомнит, что твой любимый фильм — "Техасская резня бензопилой". В темноте, куда ты отправишься, не будет замороженной пиццы, и ее нельзя будет грызть тайком, как мороженое.       Умирать страшно. Все, что есть, перестает быть. Отец тоже. Но какой бы он ни был, Карл так хочет, чтобы отец жил. Карл бы грыз замороженную пиццу и смотрел "Техасскую резню бензопилой", а отец, он бы, ну, просто был.       Даже если где-то очень далеко.       У машинки плавный ход, волосы опадают на подушку.       Господь, пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться.       У отца усталый вид, и отец желтый, словно бы свет на ночной больничной парковке. Надо же, Карл не думал, что люди бывают такого цвета. Даже китаезы обычно не бывают такого цвета, хотя вот их-то и называют желтыми.       Но, если подумать, и черные — не черные. И белые — не белые тоже.       Отец умирает. Глаза запали, в красных уголках маленькие слезы, губы синие.       Карл бреет отца старательно, но пусть даже он что-то пропустит, главное, чтобы в череп теперь проникало солнце.       Когда отец просыпается, он бормочет что-то, и Карл терпеливо ему объясняет.       Глаза отца красные и блестят. Наверное, они болят.       Глаза отца тоже будут впитывать солнце, оно должно впитываться и через глаза.       Происходит что-то с руками, впервые в жизни.       Они не сжимают, не ломают, не вталкивают, не царапают, не давят, а только гладят. Это другое чувство, оно и физически другое — кожа отца влажная и липкая.       Карл давил лягушек.       А тут давления нет, и все мгновенно, хоть и ненадолго, меняется.       Карл не знал такого о своих руках, и не знал, что поцелует отца в щеку — до самого конца. Отец противный, Карл не привык.       Вот отец спит.       Вот Карл стоит у его постели.       Крысы болтаются на бельевой веревке в темноте. Плоть слезает с них клоками, уже наверное.       Никто не даст им две таблетки "Тайленола". Никто не включит им "Техасскую резню бензопилой".       Они маленькие и мертвые.       А отец еще живой.       Господь, пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться.       Но только давай отец никогда не будет болтаться на бельевой веревке, и плоть не будет слезать с него клоками.       Давай он теперь будет жив.       Еще долго, долго, очень долго, почти что навсегда.       Хочется плакать, но рыдают только девки и гомосеки, так что вместо этого Карл пишет на асфальте больничной парковки, залитой желтым светом: мир праху Тупака Шакура и нахрен полицию.