Традиция

В подготовку свадьбы Штольман попытался вмешаться всего раз, когда попросил ограничить количество гостей. На что Марья Тимофеевна, фыркнув, предложила увеличить количество охраны, и Якову оставалось лишь скрипнуть зубами – родственники Мироновых и так уже составили небольшую армию. О полном списке всех приглашенных можно было только мечтать. - Яша, да ну их. Ничего не случится, это же такой день, - успокаивала его Анна. - Никто не посмеет нам навредить. Ведь там будет вся полиция Затонска. Штольман кивнул. Но он лишь сделал вид, что согласился, ему вовсе не хотелось делиться с Анной дурными предчувствиями. Описание мужчины, подложившего взрывчатку в сыскной кабинет, отличалось от описания попутчика гипнотизера, и к сожалению, ни одного из них найти не удалось. Яков не знал, что мужчина, сопроводивший якобы больного Скрябина в больницу, не был злоумышленником. Это действительно был попутчик, которому лже-доктор мягко внушил нужные ему действия. Охрану Скрябина и его приспешников по настоянию Штольмана меняли каждые 8 часов. Несколько раз в сутки следователь самолично обыскивал камеры, приезжая в участок и ночью. Прикованный к стене гипнотизер сопровождал обыск насмешливым взглядом, но Яков молча делал свое дело – кляп арестованному он велел вынимать только при передаче в камеру еды. Когда наконец прибыл конвой для отправки преступников в столицу, Штольман проверил сопровождающие документы, удостоверил их по телеграфу и выделил дополнительное сопровождение на вокзал. После отхода поезда Яков наконец-то вздохнул с облегчением. Он сделал все, что от него зависело. … Плечистый, рослый Семенов всегда считал себя идейным революционером, и когда встретил такого же идейного Крутина, проникся к нему глубоким уважением, тут же признав вождем. После разговора с вождем с глазу на глаз он осознал, что всегда хотел именно этого - переделать по-своему этот тухлый мир. Поэтому он вовсе не расстроился, когда узнал, что взрывать Затонск будет узкоглазый. Революционер жалел, что не вышло запереть полицию в подвале, а взрыв в отделении вышел почти без жертв, но он не мог сдаться - ведь средства на переделку мира еще следовало добыть. После ареста вождя, престарелой актрисы Рябининой и узкоглазого мальчишки Семенов даже немного обрадовался - у него был шанс отличиться. Вождь крепко вдолбил в идейную голову, что в случае провала основной группы он должен затаиться и дать полиции успокоиться. И вступить в игру только при полной уверенности в успехе. Правда, мужчина заметил легкую усмешку вождя при слове «провал», поэтому подозревал, что они еще встретятся. Еще Семенов знал, что их главная цель в Затонске - юная дамочка Миронова. Повертевшись возле отделения, он услышал, что для охраны приближающейся свадьбы требуются полицейские, и их взяли даже из Ярославля. Сподвижник Крутина мысленно потер руки. Его время пришло. … Ископаемое из четырнадцатого века перестало являться Якову в зеркале. Уже пару дней Штольман не видел соперника и немного расслабился, да и затылок прекратил болеть. Хотя, связав эти два события, Яков вновь потерял покой. «Я его видеть перестал. А вот перестала ли Анна? Не биться же мне головой о стену каждый раз, когда что-то покажется». Штольман осознавал, что с приближением желанного события стал больше похож на гимназистку на первом свидании, чем на уверенного в себе мужчину средних лет. Венчание было назначено на завтра, и мысль уехать сразу после этого в европейский город, где их с Анной никто не будет знать, казалась все более привлекательной. … Анна тоже волновалась. Обычный для невесты мандраж перед свадьбой выражался у нее в переживаниях о Штольмане. В глубине души Анне нравилось, когда тот хмурился при имени Гийома, но одновременно она не хотела причинять любимому боль. «Не буду я, Яша, сообщать тебе, что Ги исчез. Не пришел и бог с ним. Забыли. Милый он, конечно, слов много красивых знает. Но это же ты сам лет пятнадцать назад. А мне досталась взрослая версия, и я этому очень рада». Вообще-то Анна подозревала, что молодой Штольман на нее бы и внимания не обратил. Или, скорее, встретился бы с ней несколько раз, а может, и женился бы сперва, но затем просто умчался бы за каким-нибудь шпионом в Лондон, или куда там забрасывает служба сотрудников тайной полиции. «А сейчас Яков разве другой? Гийом бросил Реймонду ради дела всей жизни. А они, красавцы мои, одного поля ягоды…» После ужина девушка даже спросила совета у многоопытного дядюшки, может ли такой человек, как Штольман, бросить жену ради дела. Петр Иванович едва не поперхнулся наливкой. - Аннет! У тебя венчание завтра! Ты что, не уверена в своем избраннике? Анна грустно положила голову на скрещенные руки. - Я уверена, что он обещал мне заниматься сыском вместе. Но как там дело пойдет. А вдруг не получится? Станет мой Яков важным чином в какой-нибудь европейской жандармерии, и буду я его видеть только ночами. Возле меня он точно сидеть не станет. - Девочка моя, не загадывай так далеко. Поженитесь, и, как говорит твой Штольман, разберетесь, - легко отмел ее сомнения дядюшка. Вспомнив что-то, он хитро улыбнулся. - Я полагаю, Аннет, что одним движением своих прекрасных ресниц ты можешь уговорить Яков Платоныча на все, что душеньке угодно. Так что не сомневайся и верь ему. Ради тебя он в лепешку расшибется. - Точно? Миронов кивнул со знанием дела. Он действительно был уверен в будущем родственнике, особенно с тех пор, как в церквушке услышал от него нелепое обвинение Анны в мошенничестве. А затем увидел Штольмана нервничающим, не похожим на себя и, прямо сказать, страждущим. Но эту историю он племяннице пересказывать не собирался. … «Все, что душе угодно. Ну да, как же…», - глядя на свою девичью постель, Анна вздохнула. Как не просила она Штольмана провести вместе предсвадебную ночь, он не соглашался. «Упрямец. Ведь выдержал до последнего дня. Кремень, а не мужчина». Распустив волосы, Анна причесалась перед сном. «Красивый мой, любимый Яшенька. Ох, как я скучаю по тебе – настоящему, горячему, во плоти». Она представила его лежащим на кровати в холостяцкой комнате, где так жарко проиграла пари. Легла на свою постель, подложив ладонь под щеку. Смежила веки. И увидела его - лицом к лицу. Так близко, будто не разделяли их версты Затонска, а был он тут, рядом с ней. - Яша, поцелуй меня. Пожалуйста, - произнесла она беззвучно, глядя в серые глаза. … Штольман проверил схему расстановки полицейских, передвинул на бумаге пару постов. Задумался, отпускать ли городовых по очереди к свадебным яствам или пусть так и стоят голодные. Наконец, сделав все, что наметил, лег на кровать и попытался заснуть. Ему очень хотелось к невесте. Если бы не проклятый собственный ультиматум, Яков нашел бы способ с ней увидеться, хоть в особняке, хоть прямо здесь, тем более, что Анна сама его уговаривала. Но Штольман дал слово. Он глубоко вздохнул и, повернувшись на бок, поерзал головой по подушке. «Завтра все будет. Уже завтра». Перед закрытыми глазами снова, как почти каждую ночь прежде, возник образ Анны. Невеста была так близко, казалось – руку протяни, и он дотронется до ее плеча и прекрасных волос, вдохнет сводящий его с ума аромат. Нежные губы улыбнулись и будто вслух произнесли: - Яша, поцелуй меня, пожалуйста. Яков стукнул кулаком по подушке и повернулся на другой бок. Он знал, что продолжив предаваться фантазиям, только раззадорит себя, не выспится и будет чувствовать себя разбитым на утро. Так было уже много раз, и Штольман научился затыкать свое воображение. Но сейчас ничего не получалось. Сейчас ему почудился расстроенный шепот невесты: - Яшенька… Один поцелуй… Яков накрыл голову подушкой. «Что-то у меня с головой. Наверное, бьют часто – то пресвятого этого слышу, то Анечку. Аню слушать несравненно приятнее». - Ну и пожалуйста, - обиженные интонации Анны звучали так знакомо и так по-детски, что Яков улыбнулся. - Завтра сам будешь просить. А я подумаю. Рот его разъехался в широкой улыбке. Игра воображения стала не только приятной, но и увлекательной. «Джентльмен должен уступать даме сердца». Он представил, как мягко касается губ невесты. Вспомнил их нежность и сладость. Ощутил, как робко касается его Анин язычок, как несмело пробует она его на вкус. Почувствовал на своем лице её прохладные ладони и почти увидел восторженные глаза. И явственно услышал любимый голос: - Яша! Ты меня слышишь! … Анна вскочила с постели. На губах горел поцелуй. Девушка закружилась по комнате. - Он слышит меня! «Он нашел меня там, в заснеженном лесу недалеко от охотничьего домика, когда я звала его! И сейчас он меня слышит!» Поцеловав свое скромное колечко, Анна прикрыла глаза, произнесла: - Яшенька, спокойной ночи, - и будто наяву, увидела его счастливую улыбку. Но ночью ей снились кошмары. … Штольман тоже не на розах почивал. Несмотря на прекрасный, едва ли не реальный поцелуй с невестой, в снах ему явились разгневанная Марья Тимофеевна, Гийом с наглой улыбкой и презрительная морда Скрябина. Встав с кровати, Яков помотал головой, подошел к окну, отдернул занавеску. Призраков за стеклом не было. Холодное февральское солнце неохотно осветило аскетичную комнату, напомнив о самом важном. «Жениться вам надо, барин. И желательно сегодня». Он ухмыльнулся, выбросил из головы глупости и принялся одеваться. В дверь постучали. - Яков Платонович, вы уже на ногах? Беспокоит полицмейстер в отставке! Охрана проинструктирована, а я приглашаю вас на последний холостяцкий завтрак! – Трегубов был как никогда деятелен. - А затем вас ждут цирюльник, цветочник и прочие великие дела! … Все новенькие из полиции Ярославля были как на подбор плечисты и носили усы. Семёнов усмехнулся в свои - ночью все кошки серы. Закутав голову в серый башлык, он завел телегу за густые заснеженные кусты и отправился на конный двор, куда должны были явиться приглашенные охранники. … Когда пролетка с женихом и посаженым отцом повернула к храму, Яков вдруг хлопнул городового на козлах по плечу. - Зуев, стой! - Что такое, Яков Платоныч? – удивился Трегубов. – Нам с вами негоже опаздывать, а уже без четверти. Штольман не знал, что именно произошло, но с Анной что-то было не так. Внезапно затылок заломило, а самому Якову стало холодно. - Поворачиваем. К Мироновым, быстро! – приказал он Зуеву. Голос возлюбленной донесся до него через пространство. «Яков! Яков…» - слова Анны затихли, оборвавшись. Холод обратился в лед. … Свадебный поезд уже выстроился перед особняком. Виктор Иванович подвел дочь к первому, щедро украшенному лентами и цветами экипажу, и отвлекся на случившуюся у дверей заминку. Незнакомый Анне городовой соскочил с козел, подал руку невесте. - Гаврилов я, Анна Викторовна. Господин Штольман вызвал подкрепление из Ярославля, - улыбнулся он прокуренными зубами, видя ее замешательство. - Вон наш старший, спросите его, - он кивнул на Фомина, наблюдавшего за суетой с вороного. Анна не стала отвлекать старшего охраны и с улыбкой поднялась на подножку. - Кого мы ждем, Анна Викторовна? - Моих родителей. Они что-то замешкались. Мама! – чуть высунувшись из экипажа, Анна позвала Марью Тимофеевну. Семенов вспрыгнул на козлы, цокнул, сильно дернул вожжами, и выездная пара рванулась вперед. Анна упала на скамью. Кто-то из гостей взвизгнул. Мерин под вторым из конных городовых вздыбился, почувствовав под седлом подложенную колючку, и скинул седока на землю. В Фомина Семенов выстрелил из револьвера. Возница следующего экипажа дернул из кобуры оружие, потянул вожжи и глухо заругался, когда подрезанная упряжь упала на землю. На ступенях началась суматоха. Марья Тимофеевна громко закричала, а отец невесты судорожно пытался поймать оставшуюся без седока лошадь. … Через минуту бешеной скачки скорость экипажа с Анной замедлилась, она бросилась наружу, но тут же её перехватила сильная рука. Рука эта поднесла ко рту девушки пахучую ткань. - Да пустите! – безрезультатно попыталась вырваться Анна. «Наркоз… Яков! Яков…» - успела подумать она за секунды, пока действовало эфирное вещество. Мужчина, не церемонясь, перенес ее бесчувственное тело в телегу, набросил сверху дерюгу и сел на облучок. - Н-но! Пошли, залетные! – негромко скомандовал Семенов запряженным в телегу лошадям, щелкая вожжами. Он на ходу снял форменную шинель, надел мужицкий тулуп. Едва не уронив на дорогу, стащил начищенные сапоги и натянул валенки. Последним штрихом к преображению послужил завязанный на подбородке треух, сменивший башлык и фуражку. … Сжимая в руке револьвер, который предусмотрительный Николай Васильевич взял с собой в саквояже, Яков бессознательно анализировал всех встреченных на дороге к особняку. «На обочине баба с котомкой. Малыши с санками. Навстречу телега с сеном». Сердце вдруг стукнуло с перебоем. Яков понял, что не так в увиденном. «Лошади неухоженные, но порода не для телеги. За возницей, кажется, кто-то есть. Если не Анна, потом извинюсь, нет времени для церемоний», - все это молнией промелькнуло в голове, но почему-то Штольман был уверен. Он бросил Трегубову и кучеру: - Этого задерживаем! Изящные гнедые в этот момент поравнялись с полицейской пролеткой. Штольман перепрыгнул на облучок, с лету толкнув возницу в тулупе. Мужчины упали на землю и схватились врукопашную. … Разобравшись наконец с лошадьми, городовые и Виктор Иванович верхом бросились в погоню. После обнаружения брошенного в кустах экипажа они принялись рыскать по окрестным дорогам, и когда на окраине Затонска встретили полицейских, все было уже кончено. Изрядно помятый, белый от снега Штольман сидел на телеге и держал невесту на руках. При виде спешившихся мужчин он устало кивнул. Миронов кинулся к дочери. - Яков Платонович! С Анной все в порядке? Что случилось? - Все прошло благополучно! – отрапортовал Трегубов, вытирая перчатку о снег. Снег при этом окрасился розовым. Приверженец старой школы дознания, Николай Васильевич только что выяснил, что больше сообщников Крутина в Затонске не осталось. - Свадебная традиция, знаете ли… Похищение невесты… Пресечено!