.

Я до сих не люблю истории, а люблю мгновения, до сих пор люблю ночь больше утра, луну больше солнца, а здесь и сейчас больше любого где-то потом. Вот только теперь нет множества возмущённых и беззаботных, радостных и печальных лиц, нет улыбок и слез, нет рисунков и надписей. Ничего. Но я все ещë прекрасно слышу, чувствую и ощущаю. Вечное бурчание Курильщика, тяжёлые вздохи Чёрного стабильно пару раз в час, запах утреннего кофе и любимых настоек, выцарапанные буквы и шершавые стены Дома. Но я ничего не вижу. Удивительная пустота. Новый круг таил в себе странный и неожиданный даже для меня сюрприз. Здесь ты слеп. Как и все твои друзья-товарищи, как и все твои враги, как и все те, кто ходит по коридорам, прижимаясь к стене в поисках нужного именно ему поворота в спортзал или Кофейник. Признаться, в первые несколько минут, я не понимал ничего. Эта «пустота» пугала и напрягала, одновременно маня к себе своей непонятностью и непривычностью. Она тянула свои длинные цепкие пальцы, крепко сжимала плечи и на всю эту жизнь лишала возможности видеть. Но, значит, такова судьба. Правда, раньше я думал, что слепцы видят перед собой густую черноту, вот только оказалось, что они не видят даже этого. Слово «пустота» это единственное описание, которое хоть как-то вяжется с реальностью. Почувствовать себя в шкуре Слепого интересно. Сначала ты, конечно, пройдёшь все стадии принятия, даже всплакнуть можно от страха. Отрицание проходит быстро, потому что знаешь, что Дом – тёмное место с тайнами, покрытыми мраком, с пытающимися нитями загадок и вопросов, на которые, возможно, ты даже никогда не сможешь получить ответ. А после следует принятие и поиск плюсов. Теперь не придётся видеть... Не знаю, но наверняка что-то хорошее найти можно. Сейчас я привык. Остальные же жили с этим с самого своего рождения, возможно, оттого им легче, а, возможно, хуже. Не знаю. И не узнаю никогда, я пытался. Помню, тогда меня впервые послал не самым культурным образом Курильщик. Наглеж невиданный. В обоих смыслах. Сегодня хороший день, я всегда любил вторники. Удалось заполучить шикарные – по крайней мере, на ощупь – бусы. Солнце сжалилось и не стало добивать нас невыносимой жарой. Но скорому приходу вечера я все равно безумно рад. Духота стоит невозможная, хоть окно можно будет открыть. Успевает только мысль проскочить на подсознании, как окно и правда распахивается. Люблю наше понимание без слов и знаков. Четвёртая настораживает своим спокойствием и тишиной. Никто не носится, не спорит, не дерётся. Как будто умерли разом. –Чего притихли? – подаю чуть хриплый из-за долгого молчания голос. Странный вопрос, обычно его не услышишь в стае. –Всегда бы так. –Да, твоего молчания ой как не хватает, – усмехается рядом Лорд, за ним слышатся ещё несколько смешков из разных углов комнаты. Я подхватываю секундую радость. Курильщик раздражённо фыркает. И, я уверен, наверняка показательно отворачивается, хотя понимает, что его действий никто не увидит. Но поймет каждый. Этот актёр никогда не упускает возможности наигранно повозмущаться (а, может, и не наигранно, тогда парня ещё больше жаль). От него и так за километр несёт этой мерзостью, а он ещё и тыкает тебе в лицо. Наверное, потому Курильщик и забавляет. –Дождь собирается, – где-то рядом привычно скрипит кровать. Наверное, Слепой принимает лежачее положение. Вновь затишье – все прислушиваются к природе. Правда. Поднимается пока ещё слабый ветер, воздух свежеет и наливается знакомым запахом скорого дождя. Приятно. Через минуту чуткий слух улавливает беспорядочный стук капель о крышу. Неужели боги услышали наши молитвы? Скажем «ура» продолжению жизни, а не смерти от духоты и жары. Ещё, кстати, очень люблю дожди. В целом, люблю все природные явления, но дождь все равно ближе. Он искренен, печален и спокоен, он внимателен, одинок и заботлив, он тих, красив и неприметен. Потому я его и люблю. Липкая тоска заполоняет комнату вместе с шёпотом усиливающего ветра. Меня передёргивает от такой концентрации тревоги. Хоть уезжай отсюда, ей-богу! Не хватает ещё схватить меланхолию и стать вторым Чёрным. Очередной вздох доносится со стороны его кровати. За сегодняшний день – 31. Идет на рекорд. –Горбач, а, Горбач, сыграй что-нибудь. Надо разбавлять эту печаль, – прошу я. Со стороны подоконника доносится шорох, означающий согласие. Горбач редко спорит, редко отвечает, он может отрицательно покачать головой, прекрасно осознавая бесполезность этого действия, но, тем не менее, его всегда понимают. Горбач может молча начать делать то, что его попросили. Я прикрываю незрячие глаза, сдаваясь усталости и уходя от каких-либо мыслей. Стоит поймать ещё одно мгновение, даже не суть важно, будет оно счастливым или тоскливым. Оно просто будет, и это самое главное. Мгновения лучше историй, потому что мгновения – это чистые и искренние эмоции. Горбач играет. Точно всю жизнь играл только и только с дождём. Несовместимые, казалось бы, вещи, но дуэт потому и прекрасен. Несочетаемый плач природы с успокаивающей мелодией Горбача сливаются в единое, правильное целое, дополняют друг друга. Обычно хочется подхватить мотив и начать тянуть какую-нибудь новую, придуманную мною же песню. Но сейчас только желание слышать и слушать, не встревая, лишь бы не нарушить их идиллию. Именно так и должно быть. Я живо воображаю, как быстро бегают пальцы по флейте, как звуки смешиваются с прохладными слезами дождя в тихом танце, воображаю лицо Горбача, на котором так же смешиваются эмоции. Или наоборот, на котором нет ничего. Остаётся только догадываться. Где-то совсем рядом раздаётся очередной вздох, на этот раз от Курильщика. Нашёлся ещё один. Хотя вся та печаль, о которой рассказывает Горбач на пополам с дождем, угнетает. Совсем не сильно. Но угнетает. Давит, я бы сказал, прижимает к стене и тянется к горлу, но проход кислороду не закрывает. Страшно, но от отсутствия прямой опасности становится просто все равно на происходящее. Именно потому и угнетает. Игра Горбача не спасает, а лишь топит, но теперь, почему-то, я совершенно не против. Тоже тяжко вздыхаю и делаю вывод, что эта тоскливая дрянь точно заразна.