Я пришла.

      Меня затягивает мрак.       Она думает молча.       Дым медленными клубами, похожими на юрких змеек в замедленной сьемке, отползает от приоткрытой форточки, тянется к тлеющему огоньку, проходит через ярко-алую, смазанную петлю губ, через гортань, проникает в легкие и выходит оттуда, вежливо стукнув по кадыку. У женщин тоже есть кадык, просто его не видно. Все простое обычно скрыто. Она больше не думает. Встает с краешка стола, пятится к сумке, небрежно брошенной на комоде. Берет пачку, разминает ее, засовывает в распахнутую утробу подкладки.              Сумку — на локоть. И спиной ко входу. Правой-левой, правой-левой. Нога подворачивается, когда каблук распрямляется вопреки законам физики, встает на место.              Она обволакивает руки холодной тканью жакета, он наползает со спины неотвратимо и жадно, словно пытается поглотить тепло тела.              Тело же на изломе выворачивается, перебрасывая сумку с локтя на плечо. Прислоняется к дверному косяку, чтобы резко оттолкнуться виском, и пятится, пятится в портал дверного проема.              Глаза устало закрываются и открываются. Ключ выходит из замка с резким лязгом. Морщинки разглаживаются на помятом лице.              Она отступает во тьму подъезда спиной к лестнице. Топает ногами по грязным ступенькам, в очередной раз к носку красной острой туфли притягивается бычок.              Дверь подъезда открывается и закрывается. На улице свежо и сыро. Весна не собирается так рано покидать улочки города. Пчела вылетает из-за отложного воротничка, но никакой боли перед этим не было. Все простое и больное всегда скрыто самым надежным образом. Пчела летит жалом вперед к кусту сирени. Вот откуда этот волшебный аромат.              Улица бежит назад, унося в перспективу подъезд, садик около него, куст сирени с вредной пчелой, гомон соседских ребятишек и глупых черных лебедей из некрашеных скатов.              Ее губы сбегаются в точку, распрямляются в пародии на улыбку.              Девушка — она отрывает взгляд от лужи, где отражение лица рябит вместе с небом, оцарапанное утонувшим щебнем — топает устало и обреченно к пешеходному переходу. Зебра пятится, а затем встает на дыбы. Земля вбивается в ноги. Не земля, конечно, — асфальт. Но какая разница? Какая теперь разница? Она не успевает отследить формирование этой мысли, откуда взялась такая обреченность и усталость. На ум приходит почему-то дом с чаем. Дома — чай. Нужно прийти домой, успокоиться и выпить чаю.              От плеча отрывается чья-то рука, когда она поворачивает голову на звук. Тело вздрагивает. Колени начинают дрожать с секундной задержкой.              На обочине сидят два тела в обнимку. С них скатывают пледы. Она отворачивается. А когда поворачивается снова, распахнув глаза так резко, что вспышка почти физически бьет в глаза, две машины отъезжают друг от друга, подхватывая на ходу развороченные куски бампера, осколки стекла, вылетающие, как зубы на ринге.              Тело бежит назад, хлопая слетающимися полами пальто, как отчаянная красная птица из фетра и огня. Все слишком острое: свет, цвет (как перец чили), вкус. Тело горит огнем. Он медленно и мучительно затухает, как фильтр сигареты. Она отнимает окурок от руки, кожа шипит и срастается в мгновение ока. Сигарета снова в зубах. Смех падает в самую глотку сухими толчками — взахлеб.              Ноги чеканным шагом сами собой идут, и несут за собой Тело, к двери кафе, где будут стоять под столом целый час, пока губы их хозяйки и зубы их хозяйки выталкивают друг за другом из себя слова, в ожидании того, что яд точно растворится в напитке.              Но теперь она знает, теперь она помнит, что нужно сделать двойную дозу. И тогда на обочине будет сидеть одно тело. Тело с телефоном в руках. Тело с телефоном в руках, а не с его рукой, не под его рукой. Не под пледом. Оно будет дрожать и плакать. С телефоном в руках — со всеми доказательствами в руках. Со всеми фото в руках — в одной маленькой адской машинке. А в другой машинке — на шоссе — не будет сидеть никто. Ведь в его телефоне так же торчат все улики — как нож в спине.              Тело дергается, ухмылка сползает с лица в реверсе, пальцы закручивают колпачок, нашаривают потайной карман сумки и вталкивают его туда, аккуратно и бесшумно, пока мужчина с лучистыми глазами и лживым языком отправляет последнюю эс-эм-эс-ку по знакомому номеру.              Месть вскидывает голову, разрывая петлю губ, петлю времени, петлю боли. И смеется. Смеется. Смеется.               - второго шанса не будет -