-

      Новое имя принесла с собой его жизнь, смерть же раскаленным клеймом отпечатала незатейливое сочетание на груди того, кто все еще оставался здесь. Всего лишь сочетание звуков, некогда срывавшихся с теперь застывших — его — губ, пробравшееся в глубь чуть трепыхающегося, но по-прежнему живого сердца. Жар-птица.       Существо, скользящее искрящимся хвостом по страницам детской сказки, горящее золотом собственных перьев, услужливо склонило изящную голову, позволяя прикоснуться к своему усыпанному тайнами имени такому как человек. Основание тому — не вспыхивающие светом при едином проблеске солнца волосы, не яркость характера, а тело, испещренное уродливыми шрамами от ожогов — следами острых огненных языков. Они, причудливо изгибаясь, скользили по ногам и рукам, по спине и груди, по лицу и шее и при едином взгляде в зеркало вызывали накатывающее волнами чувство тошноты. И все вокруг старались не смотреть, виновато отводя глаза, и только он — никогда.       Он, прилагая невиданные усилия, поднимал свою болезненно худую кисть, усыпанную следами сотен больничных капельниц, и полусогнутым пальцем скользил по рваным краям шрамов, вырисовывая невидимые изящные цветы. Он и дал ему это — новое — имя, словно бы заново окрестив, словно бы заставив забыть изначальное.       Стоило пройти в тошнотворно светлую палату, бьющую в нос больничным запахом, и с кровати доносился его сиплый голос, говорящий: «Я соскучился по тебе, Жар-птица», даже если выходить приходилось не более чем на пару минут. Казалось, ему, болезненному и бледному, со временем едва находившему силы на пару слов, просто нравилось это сказочное сочетание слов. Оно словно бы давало почувствовать себя ребенком, забывая о холодной, душной реальности.       Но в какой-то момент его голос затих: не обратившись едва различимым шорохом — исчезнув. И тогда кроме выкраденного из детской сказки имени ничего не осталось. Ничего, кроме сочетания букв и увивших место, которого чаще всего касались его пальцы, полыхающих огнем цветов.