Часть 1

Дочь Гремячей Амайя Престон скончалась перед рассветом. Гвар сидела на террасе на неудобной деревянной скамье, кутаясь от сырости в пончо. Брызги от Болтуна взвесью поднимались к террасе и оседали на ее волосах и шерстяной юбке. — Вы не очень-то опечалены, — бестактно заметил один из пилотов. Кажется его звали не то Колин, не Кулан, она не запомнила. Он обаятельно улыбался, садясь рядом, и совершенно не считался с тем, что Гвар пришлось потесниться и сдвинуть планшет с заметками. — Мы все приходим под голос Гремячей и уходим под него же, — рассеянно ответила Гвар, наблюдая как таймер химлаба отсчитывает секунды до результата анализа пробы воды. Это было то, чем они с Амайей занимались последние годы, так что Гвар не могла предаваться скорби даже в такой час. Важна только Гремячая, то, на чем держится экосистема их хрупкой колонии. Однажды Гвар видела снимки по спутников: Гремячая походила на синие вены, питающие серые безжалостные скалы. Она на своей мощи держала все: климат, зоны обитания, популяции. Поэтому так важно было понять, что происходит с рекой, почему вымирает рыба, почему чешуя гром-угрей поменяла цвет, а небо-скаты перестают размножаться… — Сколько лет Амайя Престон находилась в ссылке? — Сколько лет нашей колонии, вы хотели сказать? — Гвар тут же прикусила язык, пожалев, что не сдержалась и нагрубила. Ухмылка пилота показала, что он заметил ее злость на саму себя. — Хорошо, сколько лет вашей колонии? — Восемьдесят семь. — Гвар сказала это с ворчливой гордостью. — Дочь Гремячей успела увидеться с Лилией Блум напоследок, если вы именно этого ответа от меня добиваетесь. — Две непримиримые соперницы, — задумчиво протянул пилот. Когда он не выдавливал фальшивую улыбку, то казался даже симпатичным: смуглый и большеглазый, словно причудливый зверек. — Амайя легко приняла изгнание, лишь бы спасти своих людей и свое учение. А вот Лилия… — Лилия была слишком радикальной. — быстро ответила Гвар. — Поэтому и потерпела поражение. Даже ее поэзию запретили, хотя в ней нет ничего такого, просто искусство. — Мне нравится ее цикл «Пульс и пульсар». — О, не самый популярный. — Почему же? — Ранние стихи всегда… наивные. И ученические. Пилот задумался. — Мне кажется, в наивности и есть весь шарм. Лилия Блум до учения, вовремя поиска пути. — Да вы романтик. Они немного помолчали. — А какое ваше любимое стихотворение? Гвар задумалась. Как и все дети Гремячей, она в юности увлекалась Лилией Блум, стараясь различать личность и искусство. Даже дневники ее, пронизанные паранойей и шизоидными вспышками, читала. Она не считала себя противницей Учения да и никто не запрещал его изучать, но каждый из детей понимал: это то, до чего можно дойти в попытке сохранить Дикие миры. Амайя Престон предлагала порядок. Лилия Блум же хотела хаоса. — Это черновое стихотворение. Из дневников. «Озверевшие». — Процитируете? Амайя и Лилия были детьми Дикого мира, который получил статус открытия к их пятилетию. Они вместе воспитывались в строгом закрытом монастыре, где поклонялись Пожирающей-все-богине, черной дыре, аккреционный диск которой виднелся даже в ясные дни. Их религия гласила, что только Пожирающая-все-богиня может защитить их мир: она пожирает врагов, но подходить к ней близко не следует, ведь она слепа в своем гневе и боевой ярости. После открытия мира многое изменилось, но больше всего изменилось отношение к религии. Монастыри громили, девочек-послушниц продавали в рабство. Амайе и Лилии повезло: их удалось выслать на обучение в Центр, но кораблю пришлось сделать гравитационный маневр возле черной дыры. Случились неполадки, криокамера Лилии отключилась. Полгода семилетняя девочка провела одна на корабле, одинокая, испуганная, увидевшая Пожирающую-все-богиню так близко, как только возможно. Этот страх перед ее гневом, перед пылающей чернотой стал для Лилии роковым. Она смотрела во тьму космоса и молилась о милости Пожирающей-все-богини. И нашла ответ: ее избрали, чтобы пресечь выходки дикарей из других миров, чтобы вернуть мир богине. Это стало началом Учения Лилии Блум. В одиннадцать публикуют первый сборник ее стихов: грубоватая и честная поэзия юной дикарки очаровала избалованный Центр. Лилия быстро стала знаменитостью. В шестнадцать — она уже самая юная лауретка «Листопада» — юниорской литературной премии за сборник «Пульс и пульсар». В восемнадцать — выступает на инаугурации Президента Союза с речью. Амайя всегда рядом, всегда поддерживает ее, всегда восхищается ею, всегда разделяет взгляды. Лилия доверяет ей начало Учения: «И только познавший пустоту достоин жизни. И только узревший жизнь, сможет познать пустоту». Амайя понимает, что Лилия ужасно скучает по дому, разорванному религиозными войнами на три фракции. Лилия считает, только она, избранная Пожирающей-все-богиней, сможет остановить бойню. Амайя пытается отговорить ее, но вот двадцатичетырехлетняя Лилия снова отправляется в Дикий мир, которому цивилизация принесла настоящее варварство. И пропадает на десять лет. Амайе удается найти какой-то полупиратский корабль, согласный отвезти ее в мир, разорванный гражданской войной. Это становится началом конца и приводит к изгнанию Амайи Престон с горсткой людей, не согласных с Лилией Блум и ее Учением сюда, в мир Гремячей. Через несколько лет после основания колонии Амайя узнает, что Лилию предали свои же и отдали в лапы Центра. За нее хлопочут и ходатайствуют важные мира сего, суд оттягивается, Лилия хиреет в заточении: не то мученица, желающая очистить свою планету от скверны Союза, не то кровавая тиранша, сжигающая несогласных деревнями. О самоубийстве Лилии Блум Дочь Гремячей Амайя Престон узнала прямо посреди лекции о георазведке. Гвар помнила, как исказилось ее лицо, как затряслись губы, как статная женщина превратилась за мгновение в убитую горем старуху. Именно в тот день Гвар услышала то, что запомнилось ей на всю жизнь: «Она была светочем во тьме. Но говорила, что ее свет — это я. А я не смогла ее спасти, вернуть ей свет». Глаза Гвар оставались сухими: она не помнила, когда в последний раз плакала, тем более перед посторонними, перед этими цепными псами Союза, присматривающими за наследием Лилии Блум, даже за ее идейной противницей. — Процитируете? — повторил он, видя, что она глубоко задумалась. — В центре лабиринта ее ждал не зверь, а какое-то озверение. Глумливые сигнификаты, вырванные у другого поколения. Наивно-вялые лица, полные рабского обожания: То ли овечье блеяние, то ли лай, то ли конское ржание. Победителю дракона не надо оборачиваться в драконью одежку: Озверевшие сами по часам ждут у него кормежку… Помните, в какой-то притче осел притворялся львом? Сытые звери решат, что с этим разберутся потом. Там, когда-то во тьме, я обрела образ своей свободы: Я видела в вихре туманностей саги, любовные песни и оды. Я видела всю свою жизнь в механике танца планет. Только ты на границе тьмы, я светоч, ты — свет. Лицо Гвар стало влажным от взвеси, поднимающейся от великого Болтуна. Таймер химлаба тихо пискнул. Лицо Дочери Гремячей Гвар было влажным от слез.